Вновь увидеть тебя

      Солнце искрящимися лучами падает на свежую приготовленную еду туристов ресторана Пенаконии. Пенакония, в принципе, являлась идеальным местом для пребывания туристов: море развлечений, начиная от игровых автоматов, заканчивая возможностью сделать все что угодно с собственным телом, поскольку это были грезы; горы еды, которые по той же причине можно было бесконечно запихивать в собственный желудок.       Так что ароматный запах развевался по ветру вместе с приятным запахом благоухающих роз. Источником этого запаха являлся то ли неожиданно повстречавшийся приятель, то ли растущие рядом кустики роз. Бутхилла, впрочем, это не шибко волновало. Он с жадностью наблюдал за тем, как его товарищ элегантно засовывает в рот новый тост, все так же эстетично запивая его кофе, и завистливо перекатывал во рту новую пулю, отдающую всего лишь скучным металлическим привкусом, попивая дорогой солодовый «белый дуб». И ковбой до конца не осознавал, кому он больше завидует: Аргенти или тосту.       Бутхилл сам того не понимал, как оказался здесь, и почему именно с ним. Рейнджер не желал до конца заглянуть глубже в искрящиеся бирюзовые глаза компаньона, и ему лишь оставалось кидать кроткие взгляды на красную голову, столь заметную среди всей толпы людей, отдающую киноварным оттенком, от которой ковбой не сводил глаза, словно тлеющий и задыхающийся ртутным ядом киновари.        До жути было некомфортно: то бросало в жар, то в пробирающийся через спину холод. Бутхилл не сказать чтобы боялся Аргенти, хотя его и бояться было незачем, попросту с тревогой относился к их скромным, редким, но таким дорогим встречам.       Ковбой не считал это чем-то милым или романтичным. Романтика его, в принципе, никогда и не интересовала. Ни капельки. Пока головы всех вокруг его людей тревожила лишь мысль о той единственной родственной душе, о заветной прочной и вечной любви, Бутхилл лишь молил о том, чтобы его партнер дожил до их встречи, изо дня в день находя на своем теле все большие и глубокие раны, стягивающиеся томительно долго и больно, оставляя уродливо дорогие шрамы, на которых не посмотреть без ужаса и страха. Только Эоны знают, что творится с родственной душой юного ковбоя. Из кровавого месива и шрамов своего тела он никогда не замечал свои собственные мелкие, но наверняка дорогие и означавшие надежду для его будущего возлюбленного, раны и синяки. И юноша никогда не мечтал кричать на каждом угле о его любви, утопать в чувствах страсти и нежности, не мечтал быть любимым и нужным. Ему было достаточно факта получения нового глубокого, гниющего, болезненно рассекающего его кожу пореза, чтобы быть счастливым от знания факта, что его партнер еще жив. Пока что жив.       Но связь в скором времени оборвалась, так и не дав продолжение вечно мучающей мысли, с каждым днем превращающейся из «какое облегчение, что он жив» в «он еще жив». Да и сам Бутхилл забыл напрочь об этой романтичной ерунде, захлебнувшись во все сильнее тянущей на дно жажде мести людям, испортившим и сжегшим его счастливое будущее на родной планете с любимым человеком.       И перед операцией и становлением киборгом ковбой томительно ожидал хоть синяка, хоть маленькой царапины от своего возлюбленного, словно прощальный поцелуй, словно прощальное объятие. Но сердце так и осталось пустующим без ответа на вопрос «а жив ли он?». И только тогда Бутхиллу захотелось до боли в груди, до хрипоты в сердце, навзрыд кричать неизвестное имя своего возлюбленного, сделать что-угодно, лишь бы найти его, лишь бы распрощаться, лишь бы утешиться, лишь бы хоть в первый и последний раз увидеть его, раз и навсегда забыв о понятии «любовь» и «родственная душа».       Но что оставалось так это беспомощно искать в толпе хоть намек на верную любовь, вновь не находя ничего и топя всё сожаление, всю ненависть, боль и злость в убийстве очередного кммщика. Бутхилл утонул в холодном кислотном растворе мести, забыв о любви, как и обещал самому себе перед становлением киборгом.       И уже механическое сердце по-прежнему сжималось и стыдливо пряталось глубже среди петлей проводов лишь при виде Аргенти. Слуга Красоты был такой же как и ковбой: обличен в серебро, борется за справедливость, с чистым, но таким уставшим сердцем, а главное, одинок в этом бескрайнем мире. Среди тысяч галактик рыцарь Красоты, невыносимо сильно восхищавшийся невероятно красивой концепцией родственных душ, так и не нашел свою верную любовь.       Но нашел Бутхилла, или, точнее, Бутхилл нашел его. Как сам ковбой выражался об их любви у себя в голове: «ни рыба, ни мясо». Вместе быть им не суждено, оба слишком заняты постоянным вершением правосудия, один ковбой, другой рыцарь, но что-то щемящее в сердце так жалобно скулило и просило сблизиться друг с другом хотя бы на миг. Хоть это все и неправильно, хоть это все и лишено какого-либо смысла. -Что такое, мой сребровласый ковбой? — бархатный голос мягко заполонил полную неприятных, словно впившиеся в мозг стебельки роз с тысячей шипов, мыслей. Аргенти еле держался, чтобы не провести рукой по щеке своего возлюбленного, но, к сожалению, простого встречного. -Пытаюсь вспомнить вкус хлеба, — киборг перебирал во рту пулю, которая неприятно билась и стучалась о зубы и уже пропиталась запахом и вкусом крепкого спиртного. -Боюсь осмелиться предложить попробовать. -Бессмысленно. С этим милашным модифицированным языком ничего не попробуешь нормально. И не уверен, что в твою концепцию умиления Пидри— -Идрилой. -Да-да, входит и любовь смотреть за тем, как кто-то выплевывает милашный хлеб в кусты. -В концепцию восхищением Красотой входит многое, мой дорогой друг, — Аргенти гордо распрямляется и, набрав побольше воздуха в грудь, произносит пламенную речь религиозного фанатика, — быть может, этот момент запомниться для нас как нечто приятное, нечто, что мы будем вспоминать потом с теплотой в душе. Это и есть истинное поклонение Эону Красоты — ценить и видеть Красоту в даже самых, казалось бы, некрасивых ситуациях. -Когда ты видел шатающихся и вусмерть пьяных пепеш, ты не произносил такую же пламенную речь, — Бутхилл хмыкнул, вспоминая их недавний поход в бар, но в ответ получил лишь тактичную и холодную улыбку мокрой акварелью расплывшуюся по лицу собеседника.       «Зря ляпнул,» — быстрым эхом произносилось в голове ковбоя, но было уже поздно. До жути стало неловко, отчего мужчине пришлось тщательнее заняться пережевыванием пули, сильно избившей и сточившей концы острых зубов. В целом, пока рядом был Аргенти, это было даже на руку, поскольку признаки вновь проведенной ночи являлись такие явные кровавые укусы на пунцово розовых губах, сильно болевшие из-за остроты зуб ковбоя.       Вновь проведенной ночи… Бутхилла действительно пугала мысль об этом. Вновь ночь вместе. Рейнджер не очень желал касаться чужого, явно чужого. Не хотел прибирать к собственным рукам чужого возлюбленного. В конце концов, понимая, что Аргенти не задержится надолго. Как и все, он уйдет, рано или поздно. Следование Красоте не самый благоприятный путь, а быть рыцарем и вовсе небезопасное увлечение. Слуга Красоты уйдет, как все уходили, навсегда уйдет, оставит наедине с пустующим механическим сердцем, заберет с собой все мысли о любви, романтике и прочей ерунде, не морочившей голову Бутхиллу до той злополучной встречи в Лучезарном шпате за бутылочкой виски.       Бутхилл любил все горькое: будь то солодовое или будь то царапавшая зубы пуля. Терпкий вкус алкоголя, словно набитое натуральным пухом покрывало, укрывавшее еще тогда юного ковбоя от трескучего мороза на родине, плотно маслянисто ложился на язык, так что от привкуса еще долго не избавиться. А после и вовсе легким дуновением ветра, словно ветер ласкавший лицо при езде на лошади, наступало алкогольное опьянение. И это все было таким родным, таким до ужаса, до страха знакомым, что слезы наворачивались непроизвольно.       А Аргенти другой: стоило только мягким губам цвета пыльной розы, сверкавшим от блеска на них даже во тьме переулков Пенаконского мегаполиса, коснуться чужих алеющих уст, как Бутхилл утопал в их сладости, в щекочущем чувстве внизу живота, сигнализирующем то ли о волнении, то ли о накипавшей страсти. И страшно хоть чуть-чуть касаться этого неизвестного чувства.       Но все новые ночи тянулись и тянулись тягучим горячим мёдом, глубоким поцелуем, бесконечно тянущейся нейлоновой струной. Одна за другой они сменяли друг друга, что день уже казался рутинно долгим ожиданием нового вечера в компании рыцаря. Словно наркотик, сладковато щекочущим послевкусием сменялась ночь одна за другой. И Бутхилл чувствовал себя вновь и вновь глупым подростком, не способным контролировать ни свои мысли, ни свои действия.       Но как бы хорошо не было, этого недостаточно, чтобы закрыть дыру в сердце. Невозможно хотелось уже уехать из этой Пенаконии, никогда больше не видеть Аргенти, ни под каким предлогом не возвращаться в этот бар, чтобы вновь увидеть выделяющуюся из толпы алую макушку, цветущую розой среди сплошной приевшийся грязи. Никогда, ни за что. Но Бутхилл все больше убеждался, что Аргенти — не прекрасная роза, а настоящая венерина мухоловка, все так и притягивавшая к себе манящим ядом, отравляющим и парализующим тело пьянящим соком. А ковбой, как жалкая муха, тянулась к его единственному источнику света в этом гнилостном несправедливом мире. И каждой ночью он все больше напивался ядом, все больше хотел забыться в красных локонах, так и манивших к себе, с учетом того, что полюбить наверняка чужую родственную душу будет новой горькой ошибкой, даже вопреки тому, что, скорее всего, партнер Аргенти уже мертв.       От мыслей в горле пересыхало, но встречи со слугой Красоты медленно отравляли голову Бутхилла. Медленно, томительно, долго он запивал это все еще большими порциями яда: -Хей, — ковбой подцепил проходящую мимо официантку, заставив ту обратить внимание на их парочку, — Налей-ка еще виски. -Мой дорогой друг, может уже не стоит, это пятый бокал, — Аргенти смущено взглянул на своего партнера на этот вечер. -Всего-то пятый? Мы в юности выпивали вдвое больше за один вечер! -Все же не стоит, простите, что потревожили. Принесите, пожалуйста, счет. — Рыцарь мягко улыбнулся уходившей официантке и вновь обратил свой взор на партнера. — Ты сможешь остаться сегодня у меня в номере? -Замилашил уже спрашивать каждый раз об этом. Конечно останусь, — ковбой допил виски и раздробил зубами, словно орешки, металлическую пулю. -Мой сребровласый ковбой, — Аргенти, не сдержавшись, обвел рукой очертания такого дорогого для него лица, чем вызвал смущение у Бутхилла, — я в скором времени буду вынужден покинуть Пенаконию, прошу, оставайся со мной до моего отъезда. -Аргенти… — Бутхилл смутился и отпрянул от вооруженной в броню руки и заглянул в утомленные глаза своего приятеля, точнее, глаз, поскольку второй был скрыт под черной повязкой с аккуратно вышитой на ней красными и золотыми нитками розой, — не милашь меня при всех, вдруг кто-то подумает, что мы вместе. -Но, Бутхилл… — Аргенти заметил, как ковбой ускользнул из его рук и со свистом пули выскочил из-за стола, направляясь в отель, отчего рыцарю пришлось оставить пару купюр на столе и помчаться за ковбоем. И только самой Идриле известно, что Её слуга хотел договорить своему возлюбленному.       Вечерний закат на Пенаконии одно из самых воистину красивых время суток. Солнечные лучи, сотканные из мечтаний и снов, ослепляли мегаполис своими различными теплыми оттенками. Бывшая тюрьма стала подобной раю. Быть запертым во сне, в мечтаниях, наверное, уже не так напоминало и кошмар, скорее, наоборот. Если б Бутхилл загадал желание, чтобы Аргенти стал его родственной душой хотя бы во сне на планете, сделанной полностью из, подобных сахарной вате, мечтаний и грез, то эти самые грезы искрились бы для него, словно ковбой выпил лишнюю бутылочку Услады, словно вновь вкусил поцелуй своего рыцаря, вспоминая как внутри все пузырится и лопается от невесомости этого момента.       Виднелись разбросанные тысячи звезд, обрывками напоминавшие о родной планете, может, от уж чересчур сильных мечтаний о том, чтобы вернуться на родину, они и были так схожи. И разбивающийся при помощи ветра запах сладости вился в городе, оседая на легких, словно дым от сладких шоколадных сигарет.       Но что-то внутри теснилось и отторгалось от этого города. Странно, что даже металлическую кровь и новое тело мозг Бутхилла так сильно не отвергал, как эту планету, этот болезненный момент от осознания фальшивости грез. Галактический рейнджер прятался от солнечных, греющих лучей фальшивого солнца в тени. Четко стуча острым каблуком по асфальту, он злился на самого себя, что не смог сдержать данное себе же обещание: валить из этой Пенаконии и забить свою башку кровавыми перестрелками, в которых у него был выше шанс успеха чем в бессмысленной борьбе за любовь.       Ковбой ненавидел сны: слишком приторно несбыточные, от чего аж на горло болит и пересыхает от количество сладости; или же чересчур горькие, оставляющие ожоги на и так сожженном сердце кошмары; или все и сразу, контрастно болезненно было, словно, вступая в горячий душ, было удивительно холодно, когда кипяток обжигал кожу. Эти сны заставляли чувствовать боль даже на металле, морозно выжигая слезы на рассыпавшимся на осколки лице. -Постой, Бутхилл! — окликал его приближавшийся Аргенти. — Дорогой, прошу прости меня, если тебя задели мои речи касательно того, что я скоро покидаю Пенаконию. Я всегда рад видеть тебя на своем «свет клином»! Или же ты так остро отреагировал на мою просьбу больше не пить? Прошу прости и позволь мне купить тебе бутылочку «Услады» в качестве извинений. -Ты… — Бутхилл обернулся и смущено проскрипел сквозь зубы, — сын прекрасный женщины, ни на что я не обижался! Я же тебе не девка, чтобы обижаться на всякую милашню!       Ковбой заглянул в бирюзовые глаза, отливающие хладным зеленым по краям и режущие напополам своими ярко малиновыми зрачками. Он не мог устоять перед таким нежным и скучающем взглядом Аргенти. Тот словно вымаливал у своего возлюбленного вовсе ненужное прощение, до ужаса боясь, что Бутхилл и в самом деле обидится и уйдет. Последний шанс, и за него нужно было держаться настолько крепко, насколько было возможно. -Пойдем уже, но раз обещал, так купи Усладу. — рыцарем был Аргенти, но Бутхилл почувствовал себя самым благородным рыцарем из возможных, хотя вовсе ни на что и не обижался на приятель. Как можно было обидеться на слугу Красоты, который и души не чаял в ковбое?       Бутхилл ощущал, что все больше и больше проваливается в грезы под сластью, которой отдавали мягкие губы Аргенти на вкус. Шипящая и пузырящаяся во рту Услада заставляла все больше проникнуться желанием туристов отдать все свои последние деньги, лишь бы остаться на еще один миг в Грезах. Хотя ковбой уверен: что в реальности, что во снах губы слуги Красоты все такие же приятные как и на вкус, так и на ощупь, отчего невозможно было оторваться.       И это единственное, что заставляло его оставаться на этой планете, путешествие на которой никогда не сулило ничем хорошим. Каждый раз смотря на исчезающий с закатными лучами силуэт Аргенти, обещать себе пустое «сегодня я покину Пенаконию». Это была единственная несбыточная мечта на планете грез. Даже гневные обещания на кровавые распри с КММ в качестве мести были исполнены, но только не это. Встать и уйти, встать и проснуться от этого чересчур несбыточного сна, а в последствии и забыть напрочь о нем, вспоминая лишь как о неудачной шутки со стороны собственного организма. Но это невозможно, и уже вряд ли станет возможным. -Ох, Бутхилл… — Аргенти простонал имя прямо в чужие губы. Он весь алел и вспыхивал, поднимая голову, чтобы освободить шею для новых рассыпных, словно по бескрайнему космосу звезд, поцелуев. — Прошу постой, позволь мне сходить в душ в начале.       Ответа не последовало. Ковбой не хотел отпускать рыцаря хотя бы на секунду, по крайней мере, он разрешил себе это сегодня ночью. Сегодня последний раз, точно, раз и навсегда, и он вновь с головой погрузится в кровавое море мести, и красный перестанет напоминать ему о гранатовых пышных волосах рыцаря, а оставят лишь в голове ассоциацию с кипящим. размазанными по стене мозгами КММщиков. А слово «родственная душа» и вовсе потеряет для него смысл, теперь-то уже навсегда. Нет смысла искать то, что уже давно мертво. Больше не имело смысла.       Бутхилл повалил Аргенти на кровать с последующим громким вздохом второго и вновь утонул в его глазах. Словно чистая кристальная вода омывающая легкими волнами, незаметно погружавшими все глубже в воду. Аргенти даже толком не успел снять с себя все доспехи и удивлялся сегодняшнему поведению возлюбленного. Того словно кидало из жара в холод и обратно, может, действие алкоголя, но они каждый день пили перед проведением ночи вместе. А сегодня все по-другому.       Бутхилл снял облегающий поддоспешник с торса Аргенти и, сев на пах слуги Красоты, допил до дна бутылку уже казавшегося приторным алкоголя. Алкоголь быстро наплыл томными и густыми, словно топленное молоко, волнами на и до того туманную голову ковбоя, так что пред глазами лишь была плотная пелена и рельефный торс рыцаря, с раскиданными во все стороны, словно липкие вязнувшие сети, кровавыми волосами. Только сама Идрила знает о том, сколько настоящей крови побывало на этих волосах, но единственное, что знал Бутхилл сейчас это то, что Аргенти увидел за свою жизнь немало крови, которая бушующими волнами не стала заполнять разум рыцаря, оставив место и для воспевания серенад красотае Идрилы. Удивительно, что их схожесть с одновременной различность переплетались меж собой колючими лозами роз.       «Поцелуй на прощанье» много чего значил для Бутхилла: он не успел попрощаться со всей родней, не успел поблагодарить родителей, не успел даже прижать к сердце такую любимую ставшую уже почти родной дочь. Вместо того их тела обратились в пепел под поцелуем смерти, который нещадно обратил всю планету в пылающее пламя. И он не намеревался в этот раз вновь ничего не успеть. И вновь прижимаясь губами к еще старым не зажившим укусам и засосам, оставляя уже новые, превращая изо дня в день шею рыцаря Красота в окровавленное месиво благодаря своим острым зубам, что вновь и вновь выдавливали из зажатых и закрытых руками уст Аргенти блаженные мычания и попытки набрать больше воздуха, превращающиеся во всхлипы.       Бутхилл всем своим механическим металлическим телом не стесняясь нависал на любимого, заставляя того, будучи достаточно сильным человеком, который каждый день таскал на себе тяжеленные доспехи, конечно, суметь выдержать тело возлюбленного, но это заставляло Аргенти буквально задыхаться под телом сверху, мурлыча и всхлипывая что-то еле-еле слышимым голосом. И так приятно было оказаться стиснутым между кроватью и холодным металлом, оставлявшим на коже ледяные следы. Спускаясь все ниже и ниже пока не достигает скоро вздымающейся груди, он протыкает острыми губами светлую молочную кожу слуги Красоты, обращая ее в алую. И даже солоноватый вкус от кожи не ощущался на кончике языка, ведь в голове все забито лишь до безумия сладким привкусом алкоголя, перемешенным с мягким молочным вкусом губ Аргенти.       «Прогулка по столице» — лучший напиток для описания пьяных поцелуев с рыцарем, от которых голова не просто кружилась, а вот-вот была готова упасть с плеч. Ковбой был уже готов сожрать целиком рыцаря, настолько, что чувствовал фантомную приятно ноющую боль в паху, хотя полового органа у киборга вовсе и не было. Все, чем он мог развлекать Аргенти, были сплошные ласки, не доходившие до чего-то серьезного в привычном понимании, но для Бутхилла каждый день вместе с любимым был словно палка о двух концах.        И он бы и продолжал обгладывать нежную, сахарную кожу, если б не бешеный вырывающийся стук сердца, заполонивший разум ковбоя, словно билось не сердце возлюбленного в попытках разгонять быстрее кровь по телу рыцаря, пока тот в конце концов не сгорел от смущения, а мозг самого ковбоя до ужаса болезненно пульсировал. Да так, что коробка черепа, казалось, тяжелее некуда сжимала орган. И заполонило голову уже не нывшее снизу похотливое желание, а какая-то щемящая боль во вспыхивающим сердце.       Замедляющийся, такой ровный стук сердца походила на до ужаса неприятный стук маятника часов, сообщавший, что время не бесконечно. Такой страшный и уже непривычный шум работы органа внутри, словно сам Бутхилл слышал как кровь разливается из желудочка в предсердия, как раскрываются клапаны, как она шумным потоком протекает через сосуды. До появления кома в горле. Так страшно никогда не было, даже когда в тебя целится сотрудник КММ, даже когда есть ощущение, словно тебе вот-вот пробьют насквозь голову пулей, как услышать вновь стук чужого сердца. Все, что Бутхилл слышал от своего организма, — это было тихое жужжание аккумулятора и фильтра внутри него, а стук чужого сердца это забытая старая обыденность, казавшаяся сейчас чем-то до слез страшным.       Как родные дома, где собиралась вся семья, пастбища, по которым так приятно было нестись, ощущая как беззаботный ветер прорывается сквозь пряди волосы, унося их в ожидаемое беззаботное будущее; как тихо еле-еле бьющееся сердце, под хриплые стоны задыхающейся девочки, которая только-только начала ходить на глазах у своего хоть и не родного, но отца, могли превратиться в ссыпающийся сквозь пальцы пепел, оставлявший на коже несмываемые смолистые отпечатки. И все, что смог Бутхилл сделать сейчас, — это еле держаться, чтобы не завопить от ужаса, и лежать на груди Аргенти, вслушиваясь в каждый новый шорох, пока волнами захлестывали ужасные плывущие воспоминания, перемешанные в кровавый ужас: бурые волосы перемешались в горящие кровавые лужи, молочная белая кожа — в сгущенные пары дыма, бирюзовые кристально чистые глаза — в тяжелую тоскливую голубую призму, через которую виделся дальше весь мир, но самое главное, стук сердца крепко-накрепко переплелся с еле слышимым шумом из сердце горячо любимой дочери, жизнь которой оборвалась настолько рано, что единственное, что могло это вызвать, был немой крик, глаза уже иссохли от количества пролитых слез, а в голове среди сотни тысяч криков посторонних голосов отчетливо доносились лишь вопросы уже сорванным осипшим голосом: «за что?». -Бутхилл?.. — струящимся эхом отразился от стен мягкий бархатный голос рыцаря. — Что-то случилось, мой милый друг?       Слуга Красоты кое-как смог отодвинуться назад и привстать с положения лёжа. Он заглянул в душу ковбоя, но увидел лишь пороховые и совершенно пустые глаза, больше не блиставшие словно снайперский прицел, а сожженные. Аргенти опустил руку на голову Бутхилла, разглаживая черные волосы с белыми локонами, походившими и по цвету, и по тонким, вздернутым к концу прядкам на лилии. -Аргенти, твою ж милашку! — отойдя, воскликнул Бутхилл, поднявшись с груди рыцаря, тем самым позволив мужчине легче дышать. — Это все до милашества неправильно. -Неправильно? Что именно, дорогой? -Все, что мы творим, — Бутхилл отпрянул от разгоряченного тела, сев рядом и схватившись за голову. — Ни я твоя родственная душа, ни ты — моя. Какая суть от всего этого, если в любом случае нам даже не решено судьбой быть вместе! Твою милашку, я даже с тобой быть счастливым не смогу из-за этой дурацкой системы! -Ох, мой сребровласый ковбой… — Аргенти повернулся поближе к любви всей его жизни и обдал его обледенелое лицо своим жгучим дыханием, окутав приятным цветочным ароматом. — Не стоит произносить такие резкие речи. Бутхилл, если мы не родственные души это вовсе ничего не означает. Неважно: переживал ли ты со мной все мои ранения и есть ли на твоем теле шрамы и отпечатки моей жизни, или нет — я все равно люблю тебя больше всего на свете, мой дорогой ковбой. -От этого милашнее не становится! Почему ты так уверен, что твоя родственная душа умерла? А если он резко объявится, что мне останется? Так и умереть в одиночестве, если всем даровала судьба по любви всей их жизни, а все, что мне оставила, так это вуббабу с маслом! -Дорогой, я полностью уверен, что, как и ты, потерял свою истинную любовь. Я понимаю, насколько тебе до сих пор тяжело осознать это, мой милый ковбой, поэтому я с тобой. -Я… я… — Бутхилл пытался вымолвить что-то в ответ, но сдавливающий и стеснявший в горле ком не позволял сказать что-то в противовес. Он просто не мог и не хотел отнекиваться от простодушной доброты, которой окутывал его Аргенти. И ведь тот даже не был ему истинным возлюбленным, чтобы с таким трепетом, бережливо оберегать ковбоя, постоянно отнекивающегося от этой заботы. Хоть Аргенти и держал в собственных руках механическое, пуленепробиваемое сердце, он понимал, что с его проводами нужно было обращаться со всей обходительностью и нежностью, необычайной лаской. — Все равно, какой милашный смысл от этого всего? Пол жизни страдаешь и разделяешь ужасную боль партнера, весь покрываешься миленькими шрамами, а в последствии этот сын прекрасной женщины еще и умирает! И ему милашно на мои чувства, а я места себе не нахожу. -Мой любимый Бутхилл, я прекрасно понимаю всю твою боль, — Аргенти мягко посмотрел своими мятно-зелеными глазами на бледного Бутхилла, пододвинувшись ближе, — я сам тяжело перенес осознание смерти своей истинной любви… Я так ждал его появление в своей жизни, чтобы посвящать ему оды о нашей любви, чтобы он стал новым светом моей жизни, помимо прелестной Идрилы, но единственные воспоминания о нем — это шрамы. -Я столько настрадался с этим милашным вуббабу. Где этот милашка лазал, что постоянно были такие сильные раны, так еще и я был вынужден терпеть чужие падения на собственной шкуре! — Аргенти приподнялся с кровати, внимательно продолжая слушать своего товарища. — От боли приходилось плакать, А я между прочим рос в дикой среде, но даже мне было больно от этих нескончаемых… Стой, что ты делаешь? — Бутхилл смущено взглянул в сторону Аргенти, пока тот аккуратно снимал штаны и педантично свернул и убрал в полку, отчего ковбой в миг залился пунцовым румянцем. — Твою ж милашку, я не в настроении этим заниматься сейчас, Аргенти! -Бутхилл… -обнаженный до нижнего белья рыцарь присел возле ковбоя и, наклонив голову, улыбнулся, засверкав своими чарующими зелёными глазами. Он поднес руку к румяной щеке рейнджера и еле ощутимо погладил, заставив Бутхилла растаять от таких неожиданно приятных касаний к собственной коже. -Посмотри, пожалуйста. — Аргенти провел рукой по ужасающим шрамам распластавшимся по всему телу, словно колючие лозы розы, перерезанные и отличные от обычного цвета кожи, на ветвях которых располагались все те же новые синяки и засосы, оставленные страстным любовником. -Ох, твою ж милашку… — Бутхилл еле касаясь кончиком пальца провел по самому крупному и глубокому шраму, выглядящему до ужаса болезненно при получении. — И вот эти боли ты переживал из-за своего возлюбленного, а тот даже не удосужился дожить до вашей встречи? -Переживал из-за… ох, вовсе нет, мой дорогой ковбой, это не шрамы из-за моей родственной души, это мои собственные. — глаза Бутхилла округлились от услышанного. -Я никогда не говорил о своем прошлом? На моей планете всю жизнь была ужасная война, в ходе которой я был вынужден получать постоянно глубокие ранения. — он болезненно провел рукой по глубокому шраму на голени. — Единственное, что позволяло мне сохранять мысль о прекрасном счастливом будущем, — это, что моя родственная душа придет ко мне и спасет от этой войны, станет мои рыцарем, моим судьбоносным светом. И мне было стыдно получать все эти болезненные шрамы, ведь я не хотел, чтобы мой будущий возлюбленный испытывал весь военный ужас на собственной шкуре. Я не хотел чтобы он разделял со мной только мою боль, а не мое счастье от знания того, что на этом бескрайнем своде звезд где-то есть планета, на которой жил мой спаситель. -Я не знал, что ты жил во время войны… — Бутхилл отчего-то стыдливо склонил голову в бок. -Ох, как я вспоминаю, каким же счастьем было получить новый отличавшийся от остальных небольшой синяк или порез. Для меня это было словно любовное письмо, словно весточка о том, что еще не все потеряно. Я так берег эти небольшие, по сравнению с моими, синяки и раны, я так старался сохранить воспоминание о них подольше, что сдирал с них кожу, когда они начинали заживать, чтобы подольше оставить на своей коже выгравированное кровью признание в вечной любви… Я думал, что умру сам раньше, чем судьба сведет нас вместе, но иронично ошибся. Я не помню уже, когда конкретно осознал это. Но я перестал чувствовать хоть что-то от своей родственной души, даже незначительные ушибы и синяки — вообще ничего. За исключением поврежденного глаза, это было последнее его любовное письмо, наверное, это был самый последний и самый значимый от него подарок, прощанье перед самой смертью.       Лунный холодные свет проникал в гостиничную комнату через открытое окно. Прохладный вздымал как и занавески, так и разговоры проходивших возле отеля людей, таких беспечных в этом сладко приторном мире грез. Пахнуло морозной свежестью. И пока под покровом скрывающей и содержащей уйму тайн ночи одни люди развлекались, ублажая друг друга лишь при одном свете луны, единственный настоящие тайны приходилось проговаривать одинокому Аргенти. Он словно печально овдовел, словно потерял такую теплую, греющую надежду в самый морозный кровавый день, когда все что было рядом из более-менее теплого, так это труп совсем недавно живого человека. Слуга Красоты потерял единственное, что у него было, самое последнее, что заставляло сердце вспыхивать, словно облитое керосином, и разгораться лишь при мысли об этой жгучей, обжигавшей любви.       Но морозный холод под колокольный гудящий звон собственного сердца, напоминавший биение по клавишам окончательно расстроенного и сломанного пианино, меланхолично заставлял возвращаться в суровую реальность истинных воспоминаний, а не придуманных грез о счастливом несбыточном будущем. -Я тоже… — промямлил ковбой, откинувшись на мягкую перину, походившую на сахарную вату. -Что ты тоже, мой дорогой друг? -Я тоже надеялся встретиться с ним, но опоздал. — Бутхилл потер переносицу кончиками металлических пальцев. — Не понимал никогда чужую одержимость этим всем, но теперь я сам стал таким же. Я потерял все, что у меня было. И я не скажу, что мне когда-то было этого мало: дом, семья, уют, прекрасная родина, даже та совсем маленькая девочка. Но это все так нагло украли у меня, и ведь даже не меня отвергли и выгнали, а они все были безжалостно стерты в прах… И я тогда только осознал, что в трудные моменты эти все глубокие раны доставляли бы мне счастье, но осознал я уже слишком поздно. Новое механическое тело ничего не чувствует, но все равно моя родственная душа жила в таких ужасных условиях, что я уверен, что он уже мертв. За столько лет я уже забыл, что такое получать чужие удары и порезы, а ведь помню, как было невыносимо больно получать такие сильные ранения от него, что порой я сваливался в обморок. Да твою ж милашку! Почему этот сын хорошей женщины помер, именно когда мне так нужна была хоть какая-то надежда на счастливое будущее. Но отняли у меня все! Все до единого! И никто не извинился передо мной за это, а я даже лица его не знаю. Даже не знаю, какой он, даже не знаю, кто он такой. Все, что я знаю, это что он жил в ужасных условиях и благополучно сдох, оставив меня одного! — Бутхилл уже хотел переходить на крик от досады, ужасающей досады. Он осиротел, потерял своего дорого ребенка, а то, что его никогда не интересовало, но вдруг начало, бесследно исчезло и умерло. И хоть было явно не так много признаков смерти родственной души, ковбой был уверен полностью в этом, уже даже не желая и думать о чем-то связанном с любовью и близостью, но пришлось из-за лежащего и еле дышащего завороженного рыцаря Красоты. — Знаешь, Аргенти, я так скучаю по дому… Я так хочу вернуться туда, на родину. Мне так жалко, что я все потерял, что у меня было. Я больше не хочу ни чувствовать запахи, ни знать вкус еды, ни думать о любви, оно все так отличается от моего родного. Я так хочу все это вернуть… -Ох, мой сребровласый ковбой… — Аргенти еле смог это сказать, изнемогая от недостатка кислорода в легких, ведь до ужаса боялся спугнуть рейнджера, словно тот являлся дикой ланью, ждущей подходящего момента для побега от ласковых рук человека, и наслаждался тихим гудением механизмов внутри киборга. — Ты вовсе не один, позволь мне стать твоей родственной душой, хотя бы эмоционально.       Галактический рейнджер не понял этих восхищенных вздохов и скорчил свою обычную рожицу, когда не понимал, о чем говорит рыцарь. И не успел он опомнится, как над ним нависло тяжелое тело, а чужие мягкие губы накрыли его собственные. Удивительно, что каждый их поцелуй раскрывался по разному: то словно расцветающие розы, напитавшие в себя влагу, раскрывали свой аромат, напитанный как цветочным приятным ароматом волос Аргенти, так и запахом его тела; или же как быстро пробивающее сердце пуля, да так что организм не в состоянии пережить эту болезненную смесь и преобразует ее в истинное наслаждение болью. Так и сейчас: Бутхилла словно накрывает новая волна мечтательных наслаждений, остатки Услады на губах по прежнему пленительно опьяняют разум, отчего так что-то фантомное ноет в стороне «сердца». -Умоляю, не оставляй меня, Бутхилл… — Аргенти звучал как никогда опустошенно. Так болезненно скользил язык по зубам, выговаривая лежащие камнем на сердце слова. Слуга Красоты впервые в жизни вспыхивал горящим румянцем, впервые отдавался таким пленительным поцелуям, впервые не хотел что-то выпускать из рук, прижимаясь ближе к холодному телу. Это заключительная ставка и на кон он поставил все свое сердце, всю ту боль, копившуюся в нем годами, одинокими и такими горькими годами, зная, что его вторая половина, что часть его где-то мертва. -Не хочу, но… — ком вставший поперек горла не дал сказать фразу до конца, и тогда уже Бутхилл легким движением и скрипом механизмов перекинул Аргенти и навис угрожающе большой тенью сверху. — Это неправильно… -В этом нет ничего неправильного, мой дорогой ковбой. -Мы идем против общественных правил, против порядков установленных в обществе, как это может быть неправильным? -Зачем мне любовь, зачем эта концепция нужна, если я не могу свободно любить тебя? -Лучше забудь меня раз и навсегда, как милый сон. -Но если я не хочу? — слуга Красоты никогда не звучал настолько нежно и обреченно, как в этот момент. Словно прилипший к своему рыцарю, ковбой не мог пошевелиться, хотя так хотел уйти. -Но… но… — тысяча «но» вертелись на уме, однако продолжения фраз так и не следовало. Он просто не мог заставить свой мозг думать так, чтобы вынудить себя сказать ужасающую правду, просто не мог вывернуть язык, чтобы произнести те самые страшные вещи. Быть загнанным в капкан животным было так до ужаса страшно, разрываясь между жаждой сплошной мести, страхом расставания и таким ядовито тянущим желанием отдаться на волю случая. И Бутхилл признал поражение в этой дуэли, отчего так печально склонил голову к груди Аргенти, пока холодные слезы не упали каплями на грудь рыцаря. -Бутхилл?.. — тихий возглас послышался спереди, и только после него Аргенти, положив руки на щеки ковбоя, поднял его смертельно бледное и заплаканное лицо. -Ты… -Да знаю я! — огрызнулся сгоряча ковбой и тут же пожалел о своих словах. — Я не хочу потерять тебя. -И я. -Нет, ты не понял… Я не хочу любить тебя, быть с тобой, чтобы потом держать твой труп на руках и плакать как девчонка опять. Я не хочу испытывать это вновь… Я не хочу ничего испытывать заново, не хочу! Я не хочу вечно ныть и только и делать, что ждать дня твоей смерти. Аргенти, я не хочу любить тебя. — и так приятно было ощущать прикосновения чужих горячих рук на своем холодном лице, хотя они были вовсе не чужими, такими родными, такими любимыми, единственными, кто мог коснуться так нежно. -Может, в другой вселенной любить тебя не будет грехом. -Мой сребровласый ковбой, прошу не беги от меня… — слуга Красоты тщетно пытался охватить лицо ковбоя, чтобы самим посмотреть ему в глаза, но не смог.       Один, как удав, вцепился в свой единственный шанс обрести удачу, а второй истошно пытавшийся избавиться от этого одолевающего стыдливого чувства. Но что то, что другое — было абсолютно бесполезно. Бутхилл так отчаянно вымаливал у всех существовавших Эонов о том, чтобы эти все поцелуи ничего не значили для них обоих, чтобы он мог свободно касаться чужих губ без задней мысли о правильности собственных мыслей. Ему лишь приходилось мечтать о возможности беспечно и горячо поцеловать в губы возлюбленного при всех, не боясь, что те узнают об их страшнейшем грехе. -Прошу, позволь мне любить тебя. -Нет, я не хочу этого… -Бутхилл, — мужчина схватил за железное запястье другого и отодвинул закрывавшую лицо ладонь, чтобы заглянуть в пороховые глаза. — Ночи без тебя мне кажутся уже вовсе не ночами, а пустым лежанием в холодной постели. Все, что я смогу это смотреть на пустующую луну и до потери голоса окликать твой голос в ночи, но никто так и не ответит. Но я вовсе не хочу этого, и знаю, что ты тоже. Мне важно, чтобы ты был рядом со мной. Я тебя люб- -Но я до сих пор помню как она задыхалась от этого дыма вокруг… — перебил Бутхилл, отчего после разрывающимся холодном вздохом обдал грудь рыцаря, а слез водопадом пали на обнаженную грудь, под такие наполненные горячей болью всхлипы. — Аргенти, да кто-угодно сможет полюбить тебя кроме меня, и, может, кто-то этот и есть твоя судьба, но не я! Я не хочу вновь вспоминать каждый раз, как она умирала у меня на руках, она была еще такой маленькой, она мне была словно дочь, но стерта в прах, я не хочу такое пережить вновь. Я вообще ничего не хочу. Ну почему именно мне все это? Я бы хотел, чтобы ты был моей родственной душой, чтобы ты жил со мной на моей родине, но ее попросту нет больше. Я так скучаю по ней, и знаю, что буду скучать по тебе. Если ты умрешь, я не переживу этого. Я устал видеть каждую ночь кошмары, устал узнавать в прохожих их, не хочу больше видеть прошлое. Ты все, что у меня осталось. Но мне нельзя, понимаешь, нам нельзя быть вместе… Они не поймут, у тебя же есть репутация… — и сердце вновь облилось горячей кровью, щемяще заныло. -Бутхилл, мне все равно до них, я любл- -Нет, Аргенти, мне не все равно. Я не могу этому позволить случиться. У меня же не железное сердце, я не могу заставить его вечно страдать от любви к тебе. Я так люблю тебя, я даже не знал, что такое может быть. Я так хочу остаться с тобой навсегда, но я боюсь. Понимаешь, Аргенти, понимаешь? Мне, нам нельзя, никак и никогда. Мне страшно, Аргенти… Я боюсь, что полюблю тебя чуть сильнее. -Понимаю…       Холодными лучами восходящее солнце освещало высотки Пенаконии, заражая их своим блестяще ярким светом. Гул людей и машин на улице утих перед самим закатом и запах еды больше не доносился легким шлейфом до открытого окна в номер отеля. Лишь легкий ласкающий теплый ветер поднимал занавески, а первые лучи наконец осветили комнату легкой солнечной дорожкой, освещая потолок, а после плавно переходя вниз, пока не дошел до зареванного лица рейнджер.       Так пустующе скучно и одиноко никогда не было, особенно на такой уникальной планете. Но больше уже ничего не хотелось. Ни дышать, ни слышать биения собственного сердца. Так до ужаса страшно и печально было, что разрывалась от боли грудь, что потерянно приходилось бегать глазами, в поисках хоть какого-то ответа, но его не было. Больше не было. Потерять все без возможности вернуть обратно, без хотя бы единого шанса на счастливую жизнь, счастливый конец. Тщетно рыдать в подушку, мечтать о несбыточно счастливой жизни вдвоем, среди бескрайнего космоса все равно было бесполезно. Но Аргенти так мечтал остаться с Бутхиллом, только вдвоем, большего и не надо. Не нужно выходить на улицу, пытаясь каждым своим действием и словом доказать нормальность их любви, пытаясь в принципе что-то доказать. Последний раз побыть счастливым, последний раз получить шанс счастье.       Аргенти не знал, что больше сказать, оттого лишь прерывистое дыхание под напором тяжелого металла над ним наполнили комнату, продолжая разглядывать его металлический отблеск, пока тот не ударил ему в глаза от ярких солнечных лучей, отчего пришлось обратить свой взор на уже опухающее от количества слез лицо его возлюбленного. Пока что-то не заставило заинтересованно вглядеться в чужое лицо.       Слуга Красоты легким нежным движением пальцев смахнул ставшую уже мокрой от слез челку, впервые раскрыв полностью лицо ковбоя и обомлев. Он стал еще реже дышать, изредка вбирая скорыми слабыми толчками воздух внутрь легких, а сердце затрепетало и облилось лавовой кровью. -Бутхилл… -Ну что опять? — захлебываясь в слезах, наконец, посмотрел на него в ответ. А после наблюдал за тем, как Аргенти еле двигающимися и дрожащими руками что-то делает с волосами. -Бутхилл, — Аргенти впервые облил возлюбленного своим нежным взглядом, впервые приоткрыв оба зеленоватых глаза, и еле-как шепотом, боясь чего-то вспугнуть, произнёс. — У меня точно такой же шрам на глазу…