Грузовик за разбитым окном

      Виолетта остановилась около заброшенного здания, полностью заросшего мхом и лозой. В первые секунды она не поверила, что перед ней именно тот дом, который ищет, но обойдя вокруг переломанную и подкошенную в разные стороны калитку, девушка стала узнавать в стенах нечто знакомое; окончательно вселила уверенность в правильности своего местоположении подтёртая табличка на углу дома с нужным адресом. Тишина на улице царствовала гробовая: ни единой души старых соседей не вышло в светлый вечер мая. Виолетта Ландли помнила это место, как оживленный жилой участок с массой детей за окном, с которыми ей не разрешали играть. А также соседей: молодых и здоровых, доброжелательных и милых. Или они таковыми казались, ибо блондинка с ними разговаривал редко.       Не назвать свое проживание здесь настоящей жизнью, Виолетта стала вспоминать подробности своего детства и взросления под официальной опекой бабушки.       Неннси Ландли.       Или же бабушка Нен. По крайней мере, так назвали ее, когда та достигла преклонного возраста.       В любом случае, Виолетта ограничивалась просто "бабушка", скрывая под этим отвращение и душевную ненавистью, разъедающую изнутри.       Девушка перепрыгивает низенькие деревяшки, которые должны были быть забором, а после пробивается через леса проросшей травы. Двор никто не косил лет шесть.       Ни сада, ни огорода, садовые качели скорее походили на кучку ржавых труб и цепей. Пытаться рассматривать задний двор Ландли не стремилась: её больше интересовал хлипкий замок парадного входа. Не составило особого труда закинуть ногу и в резком движении раскрошить полусгнившее дерево, предоставляя себе проход.       Прохлада ударила хлестко по щеке, заставляя на мгновение задержать дыхание. Вокруг граффити, разбитые окна, зеркала, хитрая лоза. Небольшие дырочки под потолком не пропускали свет из-за протиснувшейся в помещение растительности.       Виолетта убрала с дороги несколько небольших деревяшек с хрустом раскрошенного стекла.       Серый взгляд глаз упал на обои.       Все те же молочные, с розочками, только грязные и ободранные. Бабушка любила из всего делать ботанический сад, сравнила что угодно с цветком - внучку тоже.       Только вот сравнения были не самые приятные.       Пока другие дети слушали тирады от родителей и родственников об их принадлежности к милым розочкам, тюльпанчикам, ромашкам, одуванчикам, прочим садовым венцам ботанической культуры, Виолетта претерпевала звания цветохвостника, вельвича, просто сорняка. Став постарше, она все же узнала, как эти растения выглядят - обида за отвратительное сравнение была страшная, практически непосильная, стискивающая грудную клетку до непозволительного максимума, ибо цветки из списка были подобраны из цирка садовых уродцев. Это не удивляло, но заставляло почувствовать себя гадко.       Однажды бабушка сказала внучке: «знаешь, из вредителя в садовый цветок не превратишься, но меня не оставляет в покое мысль, что ты станешь черной розой на моей могиле, а может на чьей-либо ещё, родителей так точно, ты погубила моего сынишку»       Виолетта с подкрадывающейся тошнотой отвела взгляд от обоев и поспешила пройти дальше по коридору. Разве она виновата в том, что мать умерла при родах, а отца убили?       Ничего важного или драгоценного здесь не осталось: либо сама забрала при переезде, либо растаскали подростки и бездомные.       В этих стенах томилась безудержная тоска, заставляющая пустить слезы. Девушка воздержалась, нахмурившись, но в ином случае они тонкой речушкой протекли бы по щеке, а после капнули на пыльный, замызганный скрипучий пол, деревяшки из которого если не торчали, то были с корнем выдернуты. Дощатый настил не выдержал проверку временем, да и не должен был, ибо ухаживать за ним некому было.       Совсем бестолковые картины с изображением природы валялись в разбитых рамах на полу; растоптанные, помятые, а некоторые жестоко порванные.       Виолетта не помнила, чтобы бабушка покупала картины, поэтому трудно сказать, откуда они и сколько им лет.       Но ценности какой - либо не несли, как и этот дом со всем его проклятым содержимым.       Коридор был большой и ранее переполненный дорогими безделушками по типу пелики, мраморных статуэток, прочей ерундой, которую Виола не удержала в памяти - в голове оставался лишь образ светлого прохода с множеством декора.       Кессонный потолок на таковой плохо походил: время так распорядилось, что некоторые кессоны обвисли или разломались.       Комнат всего было 4: гостиная, две спальни, отдельный зал. Кухня была ограничена от общего прохода и туда можно было зайти исключительно через зал, который не славился у гостей: он не был так привлекателен, как шикарная гостиная с причудливым ретро интерьером. Это место Виолетта хорошо помнила: там она играла на флейте для готовящей еду бабушки. И если что-то не нравилось, то старуха могла, не колеблясь, кинуть какую - нибудь деревянную доску для нарезки фруктов. Небольшая и лёгкая – мало чем навредить может. Но если случалось подобное, Неннси первым делом спрашивала: "флейта цела?"       Цела. По сей день живёт.       Несколько навесных люстр вжилось в пол, создавая под собой чуть ли не кратеры. Трудно сказать, выдернули ли их или не выдержали собственного веса, но особо то не мешало Ландли протиснуться в гостиную, которая не так пустела, как коридор.       Старые угловатые диваны стояли в ряд, дабы гости были друг к другу ближе, кедровый стол, видимо, унесли, ибо никак найти его девушка не могла среди осколков разломанной люстры. Ни телевизора, ни проигрывателя - вообще ничего.       Ни одного яркого воспоминания. Виолетта в гостиной объявлялась исключительно по желанию гостей, а бабушка им отказать не могла.       Обычно выходила, общалась отстранённо, играла на флейте, тем самым развлекая разной численности толпу друзей опекунши, а после уходила, так как в старческой компании ребенку делать нечего.       Здесь цвета были иные: царствовал голубой, серый, контрастом выбивался розовый. Помнится, стояли тут огромные лутрофоры с искусственными цветами из фоамирана, сделанные на заказ у одной хорошей знакомой бабушки, с которой младшей       Ландли было приятно и интересно общаться.       Пока та не умерла от инсульта.       Старый ковер был разорван и растоптан, стекла выбиты, стены разрисованы.       Ни тоски, ни радости, ни злости эта комната не вызывала - скорее что-то темное и неясно крылось в ней, как монстр в тумане. Далеко воет, грозится впиться в глотку, но ты его не видишь, потому поспешно уходишь.       Длинноволосая блондинка рассматривает покосившийся проход в зал, а после на дыру на полу, жжённые бумажки и деревяшки. Какие идиоты тут пытались костры жечь? А ведь все свидетельствовало об этом: пепел вокруг, дыры, испорченный пол, разорванные клочками зелёные обои, закопченный потолок с черными пятнами на виду.       Пройдя дальше, а точнее, протиснувшись, Виолетта аккуратно обходит куски разломанных и перебитых настенных бра. Здесь было больше различных декоративных розеток, красовалась пилястра, а потолок рассматривался долго из-за причудливой лепнины. Зелено - серые оттенки в паре с мхом и дикой травой смотрелись интересно, но не радужно: не хватает алого оттенка, которым девушка всегда хотела окрасить кедровый пол, а точнее кровью бабушки. Когда Виол стала подростком, с трудом удавалось удержать бушующий гнев в жесткой узде – напряженные отношения между опекуншей и подопечной обострялись.       Да и иногда доска прилетала в юное лицо. Бывало дело, что кровь носом шла рекой.       Именно зал был центром публичных и личных бед Виолетты. Здесь были признания и ссоры. Эти стены впитали в себя не мало, но были ещё конкуренты на звание «самой ненавистной комнаты».       Зал казался на половину сожженным, но укрывающая его листва создавала иллюзию жизни и новой цели этого места.       Если природа решила забрать себе эту комнату, то Ландли и не против. На кухню не собиралась заходить, ибо там все было подчинено хаосу: разруха не позволила бы встать на ту территорию.       Сырой запах казался странным, но он был, будто недавно шел дождь и просочился куда только можно и нельзя.       Штукатурка стала сыпаться прям на голову – девушка кривила недовольно губы и смахивала крупицы с макушки.       Второй коридор был узкий, противный. Помнится, тут есть дверь в уборную.       И перед блондинкой вырисовывалось две комнаты с абсолютно идентичными дверями. Но слева была ее, а справа бабушкина.       Стало любопытно, как себя чувствует резиденция местного дьявола - Виолетта нажала на позолоченную ручку.       Дверь распахнулась с ужасным скрипом, раскрывается с адскими криками прошлое. В глаза бросаются кофейные оттенки, разломанные полки, ссохшиеся от гнета времени книги на полу. Они были преимущественно на французском, который Ландли знала не хуже английского.       Комнатка казалась раньше меньше, ибо вещей было куда больше: неизвестно куда делись декоративные доспехи, пропал огромный деревянный стол из дуба с искусно вырезанными ножками, в доски и труху разломан арочный шкаф. Ковер на стене около кровати цеплял геометрическими узорами, который дарила Виолетта своей бабушке. Заказывала она дар у мамы своей знакомой из частной школы.       Было ей лет 14. Копила деньги долго, ибо знала, что опекунша любит ковры. Тогда детский разум всячески пытался найти вход в чёрствое сердце родственницы, но так и не смог. Подарок опекунше понравился, даже поблагодарила, но маленькую радость уничтожила фраза: «ты, конечно, одним ковром не окупишь все, что ты мне должна и будешь в будущем»       Глаза медленно опустились на одноместную кровать с большой тумбочкой, на которой всегда лежали лекарства.       Именно сейчас душа стала ныть, сердце больно сжалось, а глаза стало щипать от желания заплакать. Губы стиснулись в тонкую линию, стараясь не выдать стыдливого желания горевать.       Девушка села на пыльную постель, а рукой провела по старому белью.       Когда-то здесь спала ее бабушка. В свои шестнадцать лет Виолетта тихо пробралась в спальню с кухонным ножом и встала над спящим телом, неумело закинув руки за голову, чтобы удар казался сильным и жестоким.       Но сердце пропустило удар, разум прояснился ...       Ландли не знает по сей день, судьба ли то была или случайность, но не закончив начатое, сбежала из дома и наткнулась на дерущихся кибертронцев в лесу, потому больше не возвращалась - старуха умерла сама, так и не проснувшись.       Дама отдернула руку, резко встала и вышла прочь из комнаты, захлопнув дверь.       Она опустила серый взгляд, тяжело дыша, хотя порядком надоела пыль, без приглашения залетающая в рот и лёгкие.       Блондинка чихнула, прежде чем развернуться и попробовать зайти теперь в свою комнату. Но не было сил в нее зайти так же легко, как в прошлые, не находилось мужества, несмотря на то, что Виолетта была в центре боях между автоботами и десептиконами, в одиночку отправлялась на Немезиду, виделась лично с Мегатроном и умудрилась высказать пару колкостей... Но не выходило дёрнуть ручку и войти.       Что-то мешало.       Она боялась, при этом распирало желание встретится с тем, что впитало в себя уйму слез и страданий, радости и обид. Хотя, о каком счастье может идти речь.       Ландли закрыла глаза, а после всем весом навалилась на дверь, вваливаясь в комнату с треском и писком петель.       Неприятная прохлада прошлась мимо скул, поддевая мочки ушей - никто в эту комнату давно не заходил.       Серый проблеск между ресницами боязливо озарил пространство и наконец - то Виолетта собралась с духом, чтобы распахнуть веки и встретится со старой собой.       Голубая комнатка, сменяясь серовато - фиолетовым оттенком, а акцентом был блеклый зелёный. Стены не горели яркими красками, скорее тонула в скуке и тоске. Тут, как и раньше, было мало мебели: стол, платяной шкаф, одноместная примитивная кровать, комод.       Все остальное по мелочи, но Виолетта это забрала шесть лет назад на новое место работы, в свой кабинет, который обустроила подобно своему дому. По своей сути, это и был дом, выделенные для решения дел с инопланетными расами, но девушка там проводила дни и ночи, невзирая на то, что ей была выделена квартира не просто, как сироте, а как государственному деятелю. Там она бывает редко, особо не задерживается: убирает, сама себя приводит в надлежащее состояние, уходит на Омегу1.       Виол проходит дальше, разглядывая разорванные ей лично обои. Она рвала их от боли, расцветшей в душе, а корни так сильно стиснули ребра, что девочка скорее пребывала в отчаянии, нежели, чем в ярости.       «Почему она так со мной поступала?»       «Зачем она заставляла меня это все чувствовать?»       Виолетта скрестила руки у груди, чувствуя, что самая решенная объектов воспитания комната медленно разрушает ее рассудок.       Опекунша никогда сюда не входила, ибо считала это местом противным - блондинка могла делать все, что хотела. Первым делом, что она своевольно решила одолжить у знакомой акриловые краски и разрисовать стену. Это было похоже на "Звёздную ночь" Ван Гога, но с ноткой собственного видения мира. Жестокого и ненавистно мира.       Ландли повела рукой по остаткам краски - та крошками посыпалась вниз.       Она помнит, как рисовала острые концы чёрных крыш, темное небо с редкими заездами, людей без лиц и злую бабушку.       На другой стене девушка увидела остатки попыток перерисовать иллюстрацию с розой и мальчиком из книги "Маленький принц", только вместо ребенка была она, а роза свободна росла из безжизненной почвы, разрастаясь кустом вокруг.       Виолетта отвернулась от своих примитивных художеств, подойдя к разбитому окну - это был единственный источник света. Глаза невольно стали испускать из себя соленые слезы, которые девушка спешила вытереть рукавом пальто.       Руки на подоконник ставит не решилась, потому просто выглянула на улицу. Обзор выходил на дорогу. Удивительно, что в этой душегубке можно было взглянуть на белый свет. Раньше точно все казалось темным и одиноким.       Прищурив глаза, Виолетта пыталась разобрать знакомую фигуру за калиткой, но пыль и трещины мешались.       Пристроив лицо в плотную, она наконец смогла разобраться, кто же стоит около заброшенного дома.       Огромный грузовик красно-синего цвета тихо гудел мотором, будто спал, таким образом храпев. Девушка не могла объяснить, почему именно это ей казалось. И стоило взгляду проясниться и понять, кто же шастает за окошком, "водитель" два раза кратко, созывая, просигналил. Он будто увидел, что на него посмотрели.       —Боже... Пап, — закатила с улыбкой глаза Виолетта, выскочив из комнаты. Пошло оно все к черту. Она бегом выбежала из дома, миную любую мешающую дрянь, желающую схватить за ноги и заставить упасть.       Ландли наконец смогла вздохнуть, заметно повеселеть, взбодриться.       Как только блондинка вышла, так и машина оживилась.       Виолетта подбежала к огромному грузовику, а дверь с пассажирского места сама открылась, любезно приглашая сесть.       — Привет, — хихикнула девушка, по-хозяйски рассевшись и захлопнув дверь. — Ты что здесь делаешь? Откуда узнал, что я тут? - кивнула она в сторону заброшенного дома.       За водительским сидением никого в помине не было. На руле красуется алый знак фракции автоботов, а салон выглядел уж слишком наворочено, ярко и ухожено для простой грузовой машины.       — Ты забыла? - Спрашивает спокойный и мирный голос откуда - то со стороны дисплея. — Ты сама мне сказала, что будешь здесь. Виолетта искривила губы, пытаясь вспомнить, говорила ли она такого — не могла, никто не был в курсе ее планов.       — Оптимус, даже тебе я не сказала четко, куда иду, — изогнула в удивлении брови Ландли.       Прайм несколько секунд издержал молчание.       — Ты сказала, что пойдешь портить себе настроение. После по координатам, которые сохранились после использования земного моста, было ясно, что ты отправилась в штат Айдахо, Уоллас - твой старый дом, — с лёгкой тихой опаской произнес последние слова Прайм, боясь задеть за живое.       — Ты запомнил район, улицу, дом, — изумлённо прострекотала Виолетта, вытирая свежую влагу с глаз. — Ты это запомнил...       Оптимус не посмел запретить ей плакать.       — Да, запомнил. Как и много запомнила ты из моих рассказов прошлого, — буднично ответил автобот. — Я стал волноваться, — честно признался он. — Поэтому решил приехать и проследить. Подобные посещения тяжко переносятся, но ещё я знаю, что это много для тебя значит. Может быть, мое присутствие могло бы помочь.       Виолетта стачала, расплылась в глуповатой улыбке, а потом, под непонимание лидера алой фракции, рассмеялась.       — Ты бы знал, как ты, — девушка закрыла лицо рукой, по-прежнему хихикая, — мне помог. Честно, ты мне был нужен.       Оптимус не одарил ответом, ожидая пояснений.       — Ты всегда появляешься в те моменты, когда мне нужен близкий. Сейчас я смогла это заметить и почувствовать по-особенному, ведь это место - похуже ада, а ты снова здесь, как заботливый отец, не бросаешь... Ты знаешь, что у меня этого никогда не было, но теперь есть, — она положила голову на спинку сидения, выдохнув от чистосердечного признания.       Шесть лет они так.       Года четыре из них уверенно делятся сокровенным, видя друг в друге отдушину.       У Прайма свои муки в искре, которые отличались от стенаний Виолетты, но он так же потерял все и хотел бы приобрести хоть что – то снова. Иметь того, кто сможет понять тебя лучше, чем другие. И, откровенно говоря, это ли не семья, когда можешь назвать чужие глаза и сердце "домом"? В его случае дочерью, вдохнувшей хоть каплю живого в омут холода и бесчувственности. Все приедается, война и ответственность меняет до неузнаваемости, но после появления того, кого ты хотел бы защищать по-особенному – все становится другим. Жизнь приобретает иной светлый смысл, когда становишься кому – то взаправду нужен, как личность.       — Я рад, — наконец отозвался Оптимус, тронувшись с места. Это прозвучало сдержано, но искренне, как красно-синий мех умеет. — Откровенно говоря, я не знаю, каким бы был и что бы со мной стало, как личность, если бы не ты, — он никогда не говорил, когда ему плохо или хорошо, но этот ребенок всегда умел попадать в цель и прийти "на помощь" вовремя. Какая милая проницательность. Виолетта опять хихикнула, скрестив руки у груди.       — Каждому нужен тот, кто сможет его спасти. Даже самому большому и сильному. И такие люди находятся в семье. В настоящей семье.       — Последнее ты верно подметила, Виолетта. Ты - моя настоящая семья.