Decided

      Мысли о суициде всегда преследовали Трэвиса. Это было как само собой разумеющееся, постоянным и необходимым как дыхание. Такие мысли уже не пугали, даже наоборот, Фелпс в минуту случайной скуки думал, будет ли кто-нибудь скучать по нему, если он умрет? И всегда приходил к одному ответу — нет, всем на тебя плевать. Накатывала привычная грусть и бессилие, что еще больше заставляло думать о собственной гипотетической смерти. Порочный неразрываемый круг.       Вид с крыши был великолепен, он захватывал дух и тревожил сердце своей красотой — романтическая натура в Трэвисе жила, хоть и придавленная наставлениями отца и мыслями о собственной бесполезности. В такие моменты смерть Фелпса казалась праздником природы, ее ликованием, ведь обычно на похоронах или в грустных моментах фильма идет сильный дождь, скорбя вместе со зрителем. В таком случае, его смерть — смерть злодея, который потерял все, в том числе и гордость, и у него не осталось другого выбора, кроме того, как свести счеты с жизнью. Легкий осенний ветерок, будто поддакивая его мыслям, взъерошил золотистые волосы.       Трэвис сделал предпоследний шаг — ступил на край крыши. Дальше лишь соблазнительная смерть и свобода без переживаний и чувств. Посмотрел вниз — лететь недалеко, что будто даже расстраивало, вдруг еще и выживет? Будет вдвойне стыдно и больно — не при самом приземлении, а при «разговорах» с отцом, о том, что его сын — неблагодарный выродок и ебанный урод — в очередной раз опозорил светлый и благочестивый лик Отца.       Покончить жизнь с собой — непростительный грех, билет в ад, подходящий для такого недоразумения, как он.       Трэвис стер грозящие выкатиться слезы. Он ошибка, мудила и урод, который даже в собственных чувствах не разбирается.       Дыра в груди разверзлась все сильнее, но утянула в пустоту любые эмоции, кроме всепоглощающей самоненависти.       Он не решился — слез с крыши и поплелся домой, получил дневную дозу осуждений и заработал синяк на ребрах и щеке, заполнил мысли бесполезными молитвами и с трудом провалился в беспокойный сон. Его жизнь уже давно покатилась в тартарары, и Трэвис считал, что вполне заслужил это, расплачиваясь за смятение и грехи перед Богом.

***

      Трэвису было тяжело просыпаться по утрам. Это всегда было отдельным мероприятием, и каждый раз парень пытался понять смысл — зачем ему вставать? Разве что-то изменится? Он с усилием встанет, стараясь не обращать внимание на беспорядок в комнате, вызывающий непреодолимую вину и стыд за свою лень, как говорил отец, помолиться равнодушному Богу за завтраком, стараясь как можно быстрее выбежать из дома, но сделать это как можно неочевиднее, соблюсти тонкую грань для того, чтобы не получить от отца вдогонку — сбежать ведь некуда, а возвращаться все равно прийдется; отсидит в школе семь уроков, на перемене выливая свою агрессию на учеников, — возможно, подерется с одним патлатым уебаном, если его не спасет педиковатый, до невозможности притягательный дружок — пойдет домой витиеватыми путями, оттягивая момент прибытия в холодную, неуютную квартиру, схлопочет наказание за опоздание домой, опять удостоит Бога молитве, с бессильной злостью взглянет на бардак в комнате, может, ногой уберет под кровать пару книжек и непонятно откуда взявшуюся футболку, упадет на узкую кровать, стараясь не давить на синяки, и этот блядский день повторится заново.       Чувство предрешенности его бытия вгоняло в тоску, и утром Трэвис опять будет свербить глазами потолок, пытаясь найти смысл в проживании очередного дня.       Смысл, будто, нашелся.       Трэвису было проще выражать свои эмоции текстом. Говорить было трудно, он даже сам себе не мог признаться, что хочет своей смерти, что было страшно, неправильно. Бог вряд ли создавал людей только для того, чтобы потом эти люди стояли на карнизе, философски раздумывая «не спрыгнуть ли?». В таком случае, на Фелпса наваливалась еще большая вина за невозможность искренно радоваться подаренной Богом жизни.       Записка глупая. Трэвис раздосадованно смотрит на кривые буквы, резво пляшущие перед глазами, и вскользь думает, что ему надо поспать. Кидает записку в рюкзак — не глядя, чтобы не думать о своих действиях, чтобы быстрее уснуть, промотать этот день.       Идет в школу, чтобы услышать хрипловатый, даже немного сексуальный голос, взглянуть в хрустальные глаза, — даже если они глядят на тебя с усталой ненавистью — прислушаться к собственному лихорадочно скачущему сердцу.       По голове бьет имя его отца из губ учителей, учеников. Они насмехаются, считают его паинькой — любые смешки Фелпс воспринимает как унижение, даже если про него и речи не было. Злые рты закрываются, а на теле Трэвиса расцветает еще пара болючих цветастых синяков. Парень потирает бок, на который волнами накатывает нестерпимая боль. Он зло смотрит на кучку людей из-под сдвинутых по привычке бровей — движение, которое окончательно лишает его сил. Шепот одноклассников становится все громче, в хрустальных глазах возникает жалость, и на парня снова накатывает ненависть.       Трэвиса злит радость его друзей-педиков. Они ведут себя не так, не стыдятся себя, вырываются из рамок, из которых Фелпс не может — в общем, их радость противоестественна, дурна и вызывает едкую, прожигающую дыру в сердце парня зависть. Они должны чувствовать тоже, что чувствует Трэвис, должны ненавидеть себя точно также, как ненавидит он и даже сильнее.       Он мечется. В груди будто возникает черная дыра, поглощающая парня, не дающая ему существовать да и просто чувствовать хоть что-то кроме опустошения и бесконечной вины. Вины за свое существование, за свои эмоции, за свои грязные мысли, которые не должны возникать у парня о другом парне. Ведь желание видеть улыбку, скрытую за равнодушным куском пластика, ледяной взгляд, чувствовать контрастно теплые руки и тот самый голос настолько же ненормальны, как и мысли о смерти.       У хрустальных глаз даже имя приятное — Салли. Два слога, мягко перетекающих друг в друга, две медовые «л».       Трэвиса выворачивает наизнанку от своих мерзких мыслей, крест на шее становится чересчур тяжелым, тянет ко дну. Жар на щеках вгоняет в стыд, дрожащий голос — в тоску, а записка напоминает о себе все явственней.       Слезы выжигают глаза, а смущение — сердце. Мужчины так не делают: не ревут в школьном туалете из-за того, что ударили парня, который этому «мужчине» нравится. Глупая записка валяется на безучастном кафеле.       Хриплый голос успокаивает, поддерживает, смеется, и Фелпс выпадает из реальности, держась лишь за собственный пидорского цвета свитер и холодок через тонкую подошву кед.       Трэвис даже в пустой комнате не мог бы себе признаться, что его друзья-педики в целом-то нормальные — проблема в Фелпсе, всегда в нем. Но он признается ему, сквозь зуд и отвращение к себе.       Его прощают. Мягко, незатейливо, по-свойки, будто Салу не противно говорить с таким как он — проблемным, обозленным на весь мир.       Трэвис сегодня не приходит на крышу — идет домой, обрадованный и обогретый случайной добротой парня с хрустальными глазами, и решает наконец-то попробовать.       Время идет быстрее, мысли о смерти не уходят полностью, но скрываются, ожидая подходящего момента, когда Трэвиса бросят, что обязательно случится — шепчет на ухо вкрадчивый голос.       Но скоро он впервые обнимает его. Собственные руки кажутся чересчур неловкими и лишними, но Сала это будто не волнует — ведет себя терпеливо, поддерживающе и всегда находится рядом, неуловимо, словно очень дружелюбное приведение.       Вскоре, впервые говорит с его патлатым дружком не на повышенных тонах. Тот недоверчив, но ведет себя терпеливо, будто тоже чувствует особую атмосферу спокойствия, что излучает он. Не обзывает другую их подругу «тупой сукой», перенимает терпеливость и, в общем, многое делает впервые.       Трэвис смотрит в окно. Уже весна, и природа уже не кажется настроенной против него. Вкрадчивый голос не уходит насовсем, ждет, дает Фелпсу насладиться рыхлым, почти ушедшим снегом, ветром, легко трепавший светлые волосы, и собственным сладко бьющимся сердцем.

***

      Трэвис уже давно договорился сам с собой, что его гипотетическая смерть должна быть случайной, никого не обременяющей. За почти десять лет, которые всегда сопряжены с догоняющими его суицидальными мыслями, парень много раз представлял свои похороны. Видел свое лицо, — бледное, восковое — видел крошечно жалостливый силуэт Сала где-то позади — Трэвис чувствовал, что это он, даже не представляя в красках его «лицо», в глубине души понимая, что тот не сможет прийти. Ярче всех он видел лицо своего отца — раздраженное. На внутренней стороне век явственно обозначилось его выражение лица, которое младший Фелпс никогда не забудет. Отец разочарован. Он тратится на похороны своего бесполезного сына, чтобы поддерживать образ доброго Отца, стыдится причины его смерти, — греховной, совершенно не коррелирующейся с учениями церкви — винит Трэвиса.       Так что парень давно решил, что его смерть не должна никого обременять. Трэвис просто тихо уйдет из жизни, никого не расстроив.       Это получилось случайно, Фелпс этого не хотел, но, постепенно отключаясь от боли в голове, чувствуя горячую кровь, стекающую на асфальт, и размыто видя незадачливого водителя, Трэвис позволил себе улыбнуться, считая, что его жизнь на этом оборвалась. Звуки постепенно умолкали, противно пульсирующая кровь исчезла, и парень очутился в темноте.       Фелпс видит белый свет, манящий своей первозданной красотой, такой притягательный и прекрасный. Тело Трэвиса невесомо, и тот чувствует умиротворение. Что-то заставляет его обернуться — чернота позади него. В ней мелькают какие-то хаотичные образы, будто обведенные белым маркером как в инверсии. Что-то в том мире настораживает его, пугает, вызывает чувства, не свойственные живым. Фелпс приглядывается, но тени, будто испугавшись его, растворяются в необъятной темноте. Парень оборачивается обратно к выжигающему свету. Это путь на тот свет. Ему стоит идти туда, нежели к пугающей темноте. Он идет на свет, нет, он плывет к своему счастью! Все вокруг него радуется, улыбается. Вечная темнота становится светлей. Трэвис делает последний шаг…       …И тут уши разрываются от звуков — брюзжание ламп, надоедливый писк, шум проезжающих машин из открытого окна. Фелпс пытается пошевелится, с еле получающимся удивлением осматриваясь.       Белый потолок. Медицинские приборы. Собственный пульс — живой. Полупрозрачные занавески. Трубка на руке. Свое тело до невозможности тяжелое, чужое. Влага в глазах. Свое медленное дыхание.       Фелпс не до конца понимает, куда делся белый свет, легкость в теле и всеобщее ликование. Вокруг неожиданно возникло много людей, но парень опустошенно смотрит в стену. Нет, верните его туда! В вечное спокойствие и тишину, где нет страха, стыда, вины, где Трэвис может быть счастлив!       Прикосновение смерти медленно улетучивается с кончиков смуглых пальцев, и на парня накатывает разочарование. К Трэвису постепенно возвращаются чувства, и из глаза предательски потекла одинокая слеза.       Машину потряхивает. Дороги до сих пор не заделали, то тут, то там — трещины, как от землетрясения, и выемки, старательно выпиленные Нокфеллевским дождем.       Трэвис левым виском чувствует подозрительный буравящий взгляд отца. В салоне автомобиля стоит молчание, и младший Фелпс глупо моргает видящим глазом. Другой не уцелел — крохотный осколок стекла с остервенением вонзился в правый глаз, лишив парня возможности им видеть. В голове глухо, будто большим колоколом, била единственная мысль — почему я выжил?       В жесте отца нет ни капли заботы — Трэвис чувствует это как никогда яснее. Рядом с ним собственный сгорбленный силуэт в кажется еще меньше, будто парню все еще семнадцать. И он все еще зависит от отца, будучи слишком похожим на него.       Трэвис уже взрослый, но все также не может решиться сделать последний шаг. Он равнодушно смотрит на надоевшую, пропитанную ложью церковь, ощущает грусть при взгляде на обвязанные полицейской лентой апартаменты. Та грусть стала такой же пустой, бессильной, как и сам Трэвис с годами. Его воля потухла, забрав с собой силы на жизнь, оставив парню лишь уже родную вину, печаль и беспросветную пустоту.       Будто под чьей-то указкой, Трэвис завороженно отходит от края, борется с «собой», но опять проигрывает. На себе ощущается жадный взгляд, но за спиной младшего Фелпса лишь кирпичная стена.       Фелпс опять не решился — вздохнул и дома привычно упал на узкую кровать. Мыслей практически не было, а смысл его жизни давно ушел, покинул его, как и говорил вкрадчивый голос. Сейчас он лишь передавал сведенья о церкви той подруге, которая оказалась совсем не тупой, и совсем не сукой. Тупой и еще впридачу и безвольной сукой оказался тут только Трэвис.

***

      Трэвис прожил еще два года, коря себя за бесхребетность. Он уже ничем не интересуется, равнодушно выполняя приказы отца, отсылает информацию Кэмпбелл, также безэмоционально надевает черный капюшон мантии, скрывая постаревшее и посеревшее лицо, по сути, еще молодого парня, который сам сломал свою жизнь.       Единственным жестом воли оказалась помощь Эшли. Он продолжал ей помогать, сам себе уже не объясняя свои поступки, хоть в глубине души и надеясь хоть как-то попытаться искупить свою вину, снять с шеи хоть один тянущий на дно камень. (Другой жест воли Фелпс предпочитает не повторять — собственные воспоминания и сожаления у его могилы давят на шею, и парень чувствовал, как рыдания цепко стискивают горло, как также больно и резко, будто стеклом, разрезается сердце. На могилу Сала даже через окна церкви смотреть раздирающе больно. Он скучает. Безумно скучает по хриплому голосу, объятиям и холоду щеки протеза — всему тому, что заставляло его обслуживать свое грешное тело)       Трэвис знает, что она здесь. Не задает вопросов, делает, что попросит, а внутри удивляется, что его все еще не забыли, будто парень уже давно сгнил где-то в углу церкви. Они сильно изменились, и Фелпс почти не чувствует собственную ничтожность.       Кэмпбелл благодарит его тяжело, на выдохе, и уходит. Она выглядит плохо, как может выглядеть глубоко опечаленная девушка, и парень с коротким смешком осознает, что выглядит намного хуже: как человек, живущий против своей воли.       Проходит некоторое время, — он не знает, сколько точно. Дни сплелись в единую какофонию — и Эшли приходит снова. Другой. Более призрачной, и Трэвис неуловимо чувствует чужое, но до одури знакомое успокаивающее присутствие. Сердце ощутимо колет, и глаза щекочут мерзкие слезы. Хочется верить, что могила Салли на кладбище лишь миф, но рядом только яростная сила Эш.       Рукоятка меча приятно прохладная. Темная мантия умело скрывает оружие, и Фелпс чувствует в себе силы на отпор. Глухие шаги, возвращающиеся эхом, становятся зловещими.       Он будет полезным. Он будет что-то значить. Он отомстит, а затем наконец-то отдохнет.       В зале происходит что-то важное, таинственное (ему ничего в жизни больше не интересно, в том числе и жертвоприношения). Трэвис ощущает колебания воздуха и чужое присутствие. Оккультисты падают на каменный пол один за другим, сердце наполняется гордостью. Парень сглатывает вязкую слюну, глядя на вздернутые трупы знакомых. Ненависть придает ему сил.       Трэвис вонзает излучающий зеленый свет меч в тело отца. Капюшон слетает с них обоих, и вместо тела дорогого отца оказывается что-то черное, мерзкое. Глаза в разрезе маски округляются, а на лице младшего Фелпса возникает гримаса. Меч проходит туго, вязкое черное нечто под ним взревело. Парень быстро оглядывается, едва уловимо кивает Эшли, и падает вместе с Отцом в бездну.       Его «отец» что-то вкрадчиво шепчет Трэвису, но тот лишь улыбается и вместе с яростно сопротивляющимся «отцом» благодарно принимает объятия любимицы-смерти с улыбкой на потрескавшихся губах.

***

      Призрачный мир, бесконечная Грань, состоит из бесконечной, наитемнейшей пустоты, полностью поглощающей любой свет. Сал почти привык к ней, и она уже не кажется такой враждебной.       Если Сал поищет достаточно хорошо в этой непроглядной темноте, то он найдет один занимательный силуэт. Призрака, не реагирующего ни на какие внешние раздражители, совершенно неподвижного, безмятежно сонного. У силуэта волосы по плечи, которые были бы золотистого света, если в призрачном мире существовали какие-либо цвета, спокойная улыбка, взор, устремленный в никуда, и ужасающая дыра в туловище, практически разделяющая парня пополам.       Но парень не жалуется. Он вообще не разговаривает, глядя пустыми глазницами в нависающую черноту. Этот парень счастлив. Правда, он этого и хотел — абсолютного бездействия, пусть и при помощи утягивающих его кандалов, безмятежности и спокойствия.       Теперь Трэвис счастлив.