Зачем я здесь?

Удалённые месседжи давно стали их классикой, но Саша всегда чувствует почти видимый пульсирующий ожог на пальцах, когда приходится удалять послания Ярослава. Именно так – послания, других слов для этих таинственных пассажей у него не находится уже давно. Сегодняшнее «Давай отпразднуем» неожиданно будничное, сухое и без дежурных «приветов» и «как дел», что же, Яр умеет выкручивать русский язык только ему понятной кривой и отлично по ней же выезжать. А Саше при удалении подобных месседжей Баярунаса будто вживляют металлический прут под кожу, и он раскаляется, превращаясь в след на пальцах. На ладони. Разрастается как неоперабельная опухоль по всему телу. «Отпразднуем»? А есть что? У Саши свои дела – грандиозная куча срочных и важных дел в режиме «вчера, сегодня, завтра, дайте два, пусть я умру на этой работе», он не имеет права отвлекаться на отслеживание событий в жизни Баярунаса, поэтому пропускает повод и ничего не понимает. Мог бы психануть и задать простой вопрос, что празднуем, но решает позволить себе маленькую месть. Поэтому Саша быстро набрасывает сообщение, старательно подражая стилю Баярунаса, как ему этот самый витиеватый стиль видится. «И на какое эмоциональное преступление ты сподобился на этот раз?» Сашин русский язык выходит из чата, но сам Александр надеется, что сообщение Ярик просмотрит хорошо если завтра и он может спокойно учить песни и дальше, но не тут-то было: ответ приходит мгновенно. «Что за хрень я только что прочёл? Повторяю свой вопрос. Саша, отпразднуем?» Саша с невыразимой печалью открывает текст невыученной песни и… закрывает его. «Пиши адрес». *** – И зачем я здесь? Саша не считает нужным скрывать раздражение, осматривая ещё одну съёмную квартиру. Он надеялся, что будет ресторан или, на худой конец, кафе, но только не квартира. В какой-нибудь забегаловке, по их настоящему статусу очень даже приличной, им трудно было бы пересечь красную линию, которую они обещали больше не вспоминать. За те красные флажки – больше ни-ни, у них всё серьёзно в личной жизни, да и зачем? Они друзья, коллеги и на этом всё. И вот теперь снова квартира. Одна из тех самых? А если нет? Саша не решается уйти, а Ярослав его не торопит. – Наверное, ты приехал меня поздравить. – Поздравляю. Ну, я поехал? Пока. Саша не понимает, какая сила мешает сдвинуться с места, хотя дверь за спиной, а перед ним всего-то несколько метров до проклятого красного. – Меня повесили в Музкоме. – Что? Что??? Саша не выдерживает и смеётся – до проступивших слёз, почти до истерики. Потому что смеяться проще, чем бежать. *** – Это охуительная новость, согласен, – Саша залпом выпивает воду из протянутого Ярославом стакана. – Ещё раз поздравляю. – Но ты ведь можешь выразить свою радость и ещё как-нибудь… – А тебе мало? Я ржал минут пять не останавливаясь. На месяц вперёд насмеялся. – Тогда просто обними. Похлопай по спине. Произнеси подходящую случаю чушь. От волнения Ярослав трёт нос, а Саша отчего-то вдруг обращает внимание на венки внутренней стороны его тонкого запястья. Как некстати они обнажены. Или это хитрая демонстрация? Вызов? Проверка? – О нет… – стонет он. – Баярунас, ты же знаешь, чем у нас заканчиваются такие дружеские объятия, мы же вроде закрыли тему. Зачем всё усложнять? – Просто – это скучно. Просто – это игра, которой развлекаются те, кому тридцать плюс. – Мне тридцать плюс. – А мне ещё нет, поэтому мы сыграем в кое-что другое. Казьмин, тебе понравится. *** Чёрные блестящие волосы угрожающе встрёпаны, Саша размахивает включённым телефоном, будто тыквенным фонарем на Хеллоуин, оставляя во темноте царапины пугливого света. Он пытается задать Вселенной резонный вопрос, как он снова ухитрился вляпаться во всё это, но она язвительно молчит. Зато Ярослав не в меру красноречив. У него-то всё в порядке, он отдыхает, укрывшись простынёй, ему некуда спешить – уже. – Александр, станьте анахронизмом в моей жизни, – миролюбиво предлагает он. – Сломайте в ней всё окончательно. – С чего бы? – Как это с чего? Ты разносчик эмоциональной чумы, которой я давно и безнадёжно болен. Тобой болен – так понятнее? Саша пробует выбраться из всего этого дерьма, но сначала – встать с кровати. Нашаривает на полу рубашку, чтобы прикрыть голые плечи. – Эй, обернись, – зовёт его Ярослав, и Саша поворачивается, хотя знает, что делать это ни в коем случае нельзя. Слишком опасно, Петербург стоит на болотах, а его главная трясина – в Автово, то есть из Автово, и в неё он с досадным постоянством попадает. И тонет, тонет…. Баярунас включает фонарик в телефоне. Рубашка на Саше всё ещё расстёгнута – отменно видны бледные хрупкие ключицы и тень между ними. Затаенная и ждущая. – Отвали. – Подожди… – Ага. Щаз. Саша спешит, в его случае промедление сексу подобно, а он больше не хочет. Или хочет? Он замирает, как застигнутый на горячем мелкий воришка чужих кредиток. Чувствует, как начинают краснеть щёки, а Баярунас не собирается выключать свой изобличающий свет. Слишком много света, который слепит глаза, до слёз, а он уже сегодня плакал. Правда, от смеха. Это сначала. А потом… от удовольствия. Ничего особенного – всего лишь слегка увлажнились глаза. – А знаешь… смотреть на тебя и не касаться – чересчур мучительно. Будто каждое ребро перевязали муслиновой лентой и тянут в разные стороны, неспешно и осторожно, ровно до момента, пока я не начну захлёбываться от боли, смешанной с удовольствием. «Блять», – ругается про себя Саша, услыхав слово, секундой ранее промелькнувшее и у него в голове. За ним – ворох уже не слов, картинок, одна ярче и жарче другой. Будто бы и не с ним, но … с ним. Он опускается ниже, когда Яр рвётся выше. Его лицо прячется в изгибе локтя. Прозрачная жемчужная капля смазки. Белые кисти обнажены почти бесстыдно. Саша трясёт головой, уже не понимая, последнее видение – от него, или это снова Ярик пытается ему что-то сказать. Ладно, не важно. – Яр, мне, и правда, уже пора. Вечер вокруг них медленно тает, как кубик коричного сахара в черноте кофе. – Полчаса. Ещё полчаса. «Хорошо», – молча соглашается Саша и ныряет под простынь. Через полчаса они расстанутся, он вызовет такси и поедет домой, продираясь через человеческий муравейник, скелеты офисных зданий и огромные светящиеся билборды. Будет чувствовать себя опустошённым и… счастливым. В конце концов, он поздравил друга. Никому не признается, как именно, особенно самому себе. *** Ярослав неспешно перебирает его волосы, поглаживая то тут то там, как кошку. Тёплые пальцы, редкая драгоценная ласка, и они вдвоём, никого больше нет. Надо же… И Саша решает: когда, если не сейчас? Он склоняется над Яром, обхватывает ладонями его изумлённое лицо, оглаживая острые скулы, проводит по вискам, зарывается в волосы и прикасается к его губам своими. Он уедет через полчаса, но у них есть время. – Головокружительно долго, – говорит Ярослав. Саша не смотрит, но чувствует его улыбку. Довольную, даже слишком. Слишком хорошо, чтобы было правдой? Саша распахивает глаза в темноту и приоткрывает влажные губы. – Заткнись. И отпускает себя, уходя в безответственный отрыв. Глаза теряют свой цвет, превращаясь в совершенно чёрные, и наполняются бархатной живой тьмой. – Напомни, зачем я здесь? Чтобы поздравить? О, тогда держись. А дальше всё становится неважным и мелким, кроме их возбуждения, рваного дыхания, раскалённых от их тел простыней, того, как скользят пальцы по коже в неподвижном свете уличных фонарей. Они размыкают губы, только чтобы целоваться, будто оба впервые поняли, как это верно, правильно и необходимо. *** – Держи. – Что это? – Подарок. Без подарка не комильфо. Я же знал, куда и зачем еду. Из рук Саши подарок перекочёвывает к Ярославу – металлическая серебристая подвеска на чёрном кожаном шнурке. Ярик внимательно рассматривает гравировку на подвеске и озадаченно хмурит брови. – Хм, знак бесконечности и… больше ничего? Саша возмущённо фыркает. – Не наглей, Баярунас, ты и так сегодня утонул в моих подарках. Я вот уже сомневаюсь, не много ли тебе отсыпал… – В самый раз, – отмахивается Ярик, размышляя о своём. – Но к чему эта бесконечность? О, дай догадаюсь: какая-нибудь поклонница подарила, тебе не понравилось, но ты подарок выгодно пристроил. Но свою сочную мысль не развивает, потому что вдруг замечает, как застыл, почти заледенел Саша, который к тому времени уже оделся. И Ярослав спешит извиниться. – Прости идиота. Это была глупость, непозволительная и… глупейшая. Не знаю, как ещё можно оправдаться. Прости. – Это платина. Сам заказывал. Для тебя. А ты… – … идиот, я же сказал. – И не поспоришь. Саша заметно смягчается, быстро натягивает кроссовки, а потом почти бежит к кровати, чтобы ещё раз поцеловать и так уже расцелованные и припухшие губы. – А вот захотелось мне этой бесконечности… – туманно поясняет он, прорываясь сквозь учащённое сердцебиение, сухой шум в ушах и плавающий, почти бессмысленный взгляд Ярослава. – Ну, придумай, к чему это всё, я набросал идею, а дальше сам, господин продюсер, сам. – Ты что, хочешь концерт … про это? – Пока не понял, но… я подумаю и скажу тебе. Напишу в месседжере. Саша также стремительно возвращается к двери. – Если сейчас не уйду, то застряну здесь до утра. Я позвоню. Ярослав касается губами платиновой подвески и закрывает глаза с непроизнесёнными словами «не хочу видеть, как ты уходишь». Когда он открывает их, в квартире никого не остаётся. Ярослав чувствует, что, возможно, нет и его самого.