Вянут цветы

      Каждый раз, проходя по тёмным коридорам, поднимая в воздух пыль тяжёлым сапогом, в голове мелькают образы воспоминаний минувших дней о единственной любви, что он не смог спасти.       Манящий запах расплывался с самого утра по светлым коридорам. Мягкое касание тапок по ковру едва слышал сам парень, вяло идя в столовую и потирая сонные глаза. Девчушка любила встать с утра пораньше, да завалиться на кухню, только и думая о том, чтобы разбудить своего молодого человека ударившим в нос запахом свежесваренного кофе, горячих блинчиков, уже залитых мёдом, и благоуханием цветов… её цветов.       Любимые духи, когда-то до краёв наполненные сочетанием самых лучших ароматов, аккуратно стояли рядом с кроватью, на маленькой белой тумбочке, прямо под вазой со вчера собранной сиренью. Тень букета, живым зонтом, покрывала почти закончившийся флакончик, не давая свету лампы в форме соцветий до него добраться.       Двери снесли ещё тогда, но стул стоит прям под окном, соцветий тоже давно уж нет, но до сих пор, он, как тогда, слышит грустный скрип тяжёлых ламп, грохот двери летящий с петель, замок вырванный с ней, и стул лежит, и она…       Много лет минуло с того дня, много раз менялось место жительства его, но он всё равно, как пёс, верно служит дому, верно служит ей, храня тишину и умиротворение этого места. Больше нет запаха свежего кофе, блинчиков — нет запаха жизни, но есть кусты сирени и цветы, много её любимых цветов.       Через открытую дверь в дом задувает лепестки. Парень смотрит в пустоту, упирается взглядом в ступеньки крыльца, набираясь сил, чтобы спуститься. Пошатываясь, опирается на лопату в руках и тщетно отгоняет мысли выкопать себе могилу прямо там, где благоухают её цветы и где под тенью сирени аккурат стоит могильная плита.       В него летят струи воды, и он закрывает лицо руками, роняя лопату. Нежно улыбается — не злится, что весь промок — а она заливисто хохочет, направляет поток воды обратно на землю, обратно в разрытую почву. Промокшие насквозь, они бегают по кругу, он пытается догнать, но она ловко отрывается, теряясь в пышно цветущих растениях.       Инструмент лежит, использованный только по назначению, и шум льющейся воды звучит, но нет больше смеха, не от кого закрывать лицо руками, не за чем потом сушить одежду и больше некого искать. Она убежала и спряталась так ловко, что больше нет её. Совсем.       Скрип он ненавидит до сих пор, смазывает всё ровно в срок, когда-то даже делал ремонт, менял полы и… а ламп давно уже нет, и от дверей остались лишь проёмы, не отнимающие секунд.       Букет белой сирени летит на пол, он слышит возню и грохот, на ручке записка: „Прости. Не люблю”. Дверь закрыта на замок, а звуки тише, спокойнее, реже. Раз-два-три. Долго думаешь ты.       Врач сказал: „Секунды были, если бы вы…”, дальше не слушал, понял сам и простить не смог. Себя: что кричал, бил в двери слишком долго, что не выбил сразу, что не смог помочь, а может быть за то, что блины у него комом, за то, что убегает кофе и за то, что от его прикосновений вянут цветы. Не его цветы.