Дьявол в деталях

Предисловие

Данный текст не является отчётом. Это скорее объяснительная, адресованная в первую очередь самому себе. Я пишу эти слова в попытке осознать причины своих действий, в правильности которых всё ещё сомневаюсь. Этот текст, как я уже говорил, адресован лично мне, и меня приводит в ужас рассуждения о том, что будет, если эти слова прочтёт кто-то, помимо адресата. Однако, я вынужден рассматривать все варианты развития событий, в том числе и самые пугающие. На момент написания этих слов я испытываю вполне объяснимую тревогу, граничащую с паранойей. Я не прошу ни у кого прощения и не надеюсь на понимание. Я не раскаиваюсь за свои действия. Они кажутся мне естественным ходом событий, но меня не может не настораживать радикальные перемены моих взглядов касательно весомой части моей жизни. Я надеюсь, написание этого текста поможет мне понять ход собственных мыслей. Сейчас построение каких-либо прогнозов кажется мне занятием крайне абсурдным, но если и пытаться предвосхитить ход дальнейших событий, то отталкиваться приходится от самых пессимистичных сценариев.

1

Я работаю (на момент написания этого текста — уже нет) смотрителем на Книгопечатной Фабрике. Эта должность перешла от отца. В мои обязанности входило обслуживание фабричных машин и устранение поломок. За всё время моей работы поломка случилась единожды, и она произошла по моей вине, став причиной написания этого текста. Роковой день начинался более чем обыденно. Меня разбудило лёгкое тиканье, знаменующее начало нового рабочего дня. Я спал в комнате отдыха, расположенной прямо в здании Фабрики. Здесь я провожу большую часть свободного времени, хотя, когда искренне любишь свою работу, свободное время кажется бессмысленной и праздной прокрастинацией. Я имел полное право утверждать, что моя работа — лучшая из возможных, ибо я был тем, кто держит руку на пульсе искусства, всем своим телом чувствует его дыхание и слушает звуки биения его сердца. Эти звуки были моей колыбельной, стали моим маршем и могли бы стать моим реквиемом. Комната отдыха, в отличии от прочих помещений Фабрики, была довольно тесной. В ней находилась только моя кровать и невысокий письменный столик, заваленный блокнотами и вырванными листами. На потолке горела плоская лампа, покрывающая тусклым светом бронзовые стены и округлые углы. Я встал с кровати, прислонив стопы к тёплому металлу, и накинул на себя поношенный плащ, служивший мне одеялом. На Фабрике редко появляются люди помимо меня, поэтому я как правило не задумывался о своём внешнем виде (за исключением требующих того ситуаций). Я открыл громоздкую дверь и вошёл в короткий коридор, бронзовые стены которого покрывают выпуклые узоры, напоминающие причудливые барельефы. Проходя по коридору, я приложил руку к стене, дабы кончиками пальцев чувствовать изгибы метала. За коридором следует просторный зал. Десятки ламп, покрывающих округлый свод, источали слегка слепящий свет, оставляющий на металле блики. В зале находится множество дверей, ведущих в другие залы и коридоры, расходящиеся в разные стороны замысловатой бронзовой паутинкой. Я двигался по громадному лабиринту, в котором все пути давно знал наизусть. Закрыв глаза и проведя рукой по стене, я уже мог понять в какой комнате нахожусь, благодаря уникальным выпуклым узорам, покрывавшим тут любую поверхность. Я направлялся к Куполу. Купол — это сердце фабрики, ее центральная ось. За десятки лет работы на Фабрике я словно прирос к Куполу. Тогда мне казалось, что Купол без меня будет жить и здравствовать, а я без Купола неполноценен. Каждый день я шёл к Куполу, и каждый день, перед тем, как зайти под его свод, мои ладони потели, а сердце ускоряло свой ритм. Этот акт праведной, пусть и лёгкой, тревоги стал обязательной традицией. Я считал, что ежедневный контакт с Куполом — одно из величайших наслаждений, а каждому наслаждению суждено в какой-то момент иссякнуть, поэтому, приближаясь к Куполу, я испытывал ужас от одной только мысли о том, что в какой-то момент я лишусь Купола. На момент написания этих слов, я его уже лишился, но до сих пор не могу сказать, рад я этому, или нет. Тогда же я подошёл к тяжёлой двери и толкнул ее с бережным усилием. Дверь плавным движением очертила полукруг, демонстрируя сокрытое ранее пространство Купола. Купол представляет из себя невероятно огромное помещение в форме полуовала. Поверхность стен его разделена на мириады ромбовидных фрагментов, издали напоминавших бронзовые чешуйки архаичного ящера. Те ромбы, что расположены под самой вершиной Купола, были относительно малы: примерно с ладонь, но, чем ближе к основанию, тем больше становились ромбы. Ближайшие к полу фрагменты и вовсе достигали в высоту половины человеческого роста. В середине каждого ромба располагалась лампа, источающая слегка тёплый свет, равномерно наполняющий всё пространство под Куполом. Под самой вершиной Купола величественно ютилось то, что я привык называть Пишущим Телом. Ровно по центру пола стоит столик цилиндрической формы. На этом столике лежали две книги, оставленные мной на кануне. Одна была пустой, а другая являлась чем-то вроде сборника древних мифов. Пишущее Тело должно было перенести текст из одной книги в другую, а я должен был ему в этом содействовать. Пишущее Тело представляло из себя нечто, напоминающее величественную бронзовую руку, невообразимых размеров, разделённую двумя локтями и увенчанную подобием наконечника стрелы, заменявшего ладонь. В тот момент Пишущее тело прибывало в состоянии покоя. Оно словно дремало, согнувшись так, что все сегменты, кроме последнего, плотно прилегали друг-к-другу, последний, тот, что в форме наконечника, висел, направив свой конец перпендикулярно вниз. Почувствовав моё приближение, Пишущее Тело начало двигаться, будто пробудившись ото сна. Все суставы плавно разгибались. Множество механизмов стали разгонять воздух, издавая лёгкое успокаивающее жужжание. Оно дышало. Выпрямившись, Пишущее тело повисло над той книгой, которую уже наполнял текст. Из вершины наконечника выстрелил еле различимый лазер, а из граней наконечника показались две «лапы». В длину они были чуть длиннее человеческой руки и состояли из трёх сегментов, последний из которых, являясь также самым длинным, был закруглён и сужался к концу. Эти лапы перелистывали страницу за страницей, пока лазер сканировал каждое слово. Пишущее тело внимательно изучало текст. Каждый день оно читало и перепечатывало около десятка книг, после чего эти книги читали люди, но никто из них не читал эти книги также внимательно, как Пишущее Тело. Наконец лазер погас, а лапы вернулись обратно под свой бронзовый панцирь, знаменуя окончание первого этапа работы. Тогда Пишущее Тело переключилось на ещё пока пустую книгу. Из десятка тысяч отверстий на поверхности огромного наконечника показались сегментированные конечности, похожие на пальцы, разной длины: те, что располагались у основания наконечника были длиннее, те, что располагались у его вершины — соответственно, короче. Каждая из них оканчивалась параллелепипедным бронзовым брусочком, расположенным поперёк самой конечности. На нижней стороне бруска всегда находился штамп с определённым словом. Каждая такая сторона была покрыта чернилами. Ежесекундно Пишущее Тело в нужном порядке прикладывало к бумаге нужные штампы, дублируя текст. Конечностей-пальцев у Пишущего Тела было, пусть невероятное, но ограниченное количество, а слова в языке не поддаются счёту. Поэтому все штампы, в случае необходимости можно снять и заменить другими. Как правило, были установлены те штампы, которые принято считать часто используемыми. В первую очередь это союзы и предлоги, а также знаки препинания. Такие штампы не снимаются никогда, ведь невозможно найти текст, где не используются ни предлоги, ни союзы, ни запятые либо точки. После них по популярности идут слова, которые просто часто попадаются, например, «идеал», «совершенство», «мысль» и многие другие. Есть также штампы, которые подсоединяются к другим штампам, такие штампы позволяют менять окончание слова, например, к штампу со словом «идеал» можно подсоединить штампы с окончаниями «а», «у», «ов» и некоторыми другими, чтобы получить разные формы слова: «идеала», «идеалу» и «идеалов» соответственно. Пишущее Тело продолжало свою кропотливую работу, выбивая штампами свой завораживающий ритм, воссоздавая тем самым точную копию изученного ранее текста, дублируя его слово в слово. Иногда лапы перелистывали страницу, конечности-пальцы со штампами всовывались внутрь наконечника, где сотни щёточек стирали с них старые засохшие чернила, после чего мельчайшие кисточки наносили новые. Несколько раз Пишущее Тело оповещало меня специальным звуковым сигналом о необходимости сменить штамп с окончанием, но в остальном работа шла достаточно обыденно, если это слово вообще применимо к моему занятию. Книга, которую сегодня дублировали, привлекла моё внимание. Она казалась довольно ветхой: бумага давно пожелтела, а переплёт почти разваливался. Когда я начал ее читать, моё внимание было полностью поглощено: истории древних мифов казались непонятными, абсурдными, гротескными и подчинялись какой-то своей, недоступной мне логике. Я настолько увлёкся древними текстами, что напрочь забыл про бронзового гиганта, пока он не издал свой вопрошающий писк, который в этот раз звучал особенно беспомощно. Напечатан был весь текст первого мифа, загвоздкой оказалось последнее слово. Я быстро нашёл это слово в исходном тексте. Проблема оказалась куда серьёзнее, чем я ранее предполагал, ибо значение данного слова было неясно мне самому. «Бог». Всего три буквы. Пишущее Тело застыло в непонимании, не прекращая жалобный сигнал. Я последовал его примеру. За всю свою жизнь я ни разу не слышал этого слова, а тем более, не встречал его ни в одной другой книге. Я открыл дверцу в цилиндрическом столике, где на полках аккуратными рядами стояли десятки, если не сотни, штампов со словами и окончаниями, но ни одного со словом «Бог». Впрочем, я и не надеялся его там найти: это оказалось бы слишком просто. В подвале под Фабрикой пылились тысячи забытых слов. Этот подвал был единственной надеждой отыскать злосчастный штамп. Мне пришлось покинуть Купол. Я покидал его чешуйчатый свод с чувством зудящей тревоги. Словно где-то глубоко во мне поселилось что-то мельчайшее, но непрерывно растущее. Я проходил сквозь витиеватый лабиринт, пытаясь навести в голове порядок и терпя каждый раз крах. Спускаясь в подвал, я пытался вспомнить, когда приходил сюда в предыдущий раз. Очевидно, что очень давно, но я уже и не помнил, какой именно штамп я тогда искал.

2

Я спускался по длинной лестнице, уходящей глубоко под Фабрику. Эта лестница была куда шире, чем прочие: встав на середину прохода и разведя руки в стороны, я не мог коснутся стен. Также эта лестница отличается своими ступенями: они были относительно не высокие, но при этом длинные, побуждающие увеличивать шаг. Шлепки моих голых ног по металлу, казавшемуся всё холоднее и холоднее с каждой ступенькой, уходили эхом вниз по лестнице, утопали в глубокой темноте, где плавно стихали. Всё то время, пока спускался вниз, я продумывал свои дальнейшие действия: в подвальных залах находились сотни штампов, и мне предстояло изучить каждый. Что если я не найду нужный штамп ни в одном из залов? Враждебность пыльной тьмы словно осознано прерывала все мысли. Мне казалось, будто и я, и Фабрика, и весь остальной мир в какой-то момент бесповоротно изменились, а я этого даже не заметил. Просто моргнул в роковую секунду. С каждым шагом я всё чётче чувствовал запах холодного воздуха, которым уже несколько лет никто не дышал. Подвал состоял из пяти залов, выстроенных в ровную линию, по подобию позвоночника, таким образом в каждый последующий зал можно попасть только из предыдущего. В последний раз я был там давно и не помню, какой штамп тогда искал, но помню, что нашёл его довольно быстро и в первом же зале. Тогда мне врезались в память тусклые лампы и низкие своды, ярко контрастирующие с прочими помещениями Фабрики. Наконец я стоял напротив двери, что находилась в самом низу спуска и вопрошающе на неё глядел. Выпуклый узор, покрывающий дверь, казался мне тогда архаичным и зловещим. Эта дверь явно меньше двери Купола, однако, оказалась в разы её тяжелее, словно была кем-то плотно спрессована. Я не без усилий открыл дверь и вошёл в первый подвальный зал. Дверь за мной нетерпеливо захлопнулась, издав громкий, но короткий звук, напоминающий лязг, который почти сразу перешёл в гораздо более долгий раздражающий гул. Лампы, включающиеся автоматически, не сразу почувствовали моё приближение и зажглись с небольшим запозданием, оставив меня на мгновение наедине с темнотой. Завершив моё секундное ожидание, показавшееся вечностью, лампы сначала замерцали, а после испустили мерзкий тёмно-жёлтый свет. Передо мной стояли ряды стеллажей, представлявших собой бронзовые монолиты, соединённые с полом. В тусклом свете бронза приобретала несвойственный её зловещий оттенок. На полках стеллажей выстроенные в чёткий порядок стояли штампы, отбрасывая длинные тени. В первом зале все стеллажи имели округлые изгибы, вместо ровных углов. Прикреплённые к полу ножки были выполнены в виде лап хищных животных, наподобие львов, волков или барсов. Неспособные оторвать свои лапы от пола, безмолвные монолиты были надёжно зафиксированы, словно насекомые, угодившие в смолу. Войдя в глубь первого зала, я потревожил многолетний слой пыли, который превратился частично в еле заметную дымку, частично в бесформенные клубы, катящиеся от слабейшего колебания воздуха, напоминая перекати-поле. Когда мои глаза привыкли к тусклому свету, я приступил к поискам необходимого слова. Немного облегчало мою задачу то, что слово «бог» состоит всего из трёх букв, следовательно, длинные штампы можно было не рассматривать. В первом зале я провёл немногим больше часа, но этого времени хватило, чтобы понять утомительность данного процесса. Многие из найденных мной слов оказались мне неизвестны, а среди знакомых были такие как «поклонение», «культ», «возвышать», «превозносить» и некоторые другие. Слова «бог» я так и не нашёл, что уже зародило во мне обоснованные опасения. Я вошёл в распложенную между вторым и третьим рядами стеллажей дверь, ведущую во второй зал. Второй зал несильно отличался от первого, разве что свет там был чуть тусклее, что, как оказалось, во многом играет роковую роль. Из-за пронизывающей пространство полутьмы, слова было тяжело различать. Глаза быстро становились напряжёнными. Но самый пагубный эффект полутьма оказывала на сознание. Залы подвала итак весьма тесны, особенно в масштабах фабрики, и почти полное отсутствие света увеличивало ощущение тесноты многократно. Это ощущение ложилось на монотонный процесс поиска в совокупности со страхом неудачи. Всё выше перечисленное рождало состояние почти невыносимого стресса и превращало узкие проходы между стеллажами в тески, из которых хотелось поскорее выбраться. Я не знаю, сколько времени я провёл во втором зале, вероятно — менее двух часов, успевших показаться вечностью. За этот период я тщательно изучил каждый штамп на каждой полке каждого стеллажа и многие не по разу, но слова «бог» я так и не обнаружил. Вновь мне встретились десятки неизвестных слов. Из тех слов, значение которых я знал, были такие как «боязнь», «страх», «угнетение», «напряжение» и прочие. На то, чтобы продолжать поиски в третьем зале, у меня не хватало ни сил, ни желания, но я тогда считал, что выбора у меня не было. Мой долг, которому я тогда непрекословно подчинялся, заставлял меня спускаться вглубь подвала. Я вошёл в третий зал через дверь, окаймлённую нелепым узором, напоминавшим змею. Третий зал был почти идентичен предыдущим, но, по уже выявленной мной закономерности, свет там был тусклее, а слой пыли — толще. Взгляд мой замутился ещё сильнее. Тревога всегда имеет удивительное сходство с ядовитым насекомым. Момент её появления засечь почти невозможно. Она подлетает всё ближе в поисках уязвимого места и лишь тщательно прицелившись, вонзает своё жало в незащищённую кожу. Тогда уже любые меры становятся бессмысленными. От ментального, впрочем, как и от любого другого яда, нет смысла ни прятаться, ни бежать. Но самое опасное в яде тревоги то, что она в какой-то момент, пусть и ненадолго, убивает в человеке человека, а на его место приходит недобитая обезьяна, которая боится темноты и молний. Вновь я потратил довольно много времени среди теней, отбрасываемых штампами и казавшимися в этом зале ещё более длинными и зловещими. Вновь большая часть найденных слов была мне не понятны, а из знакомых слов в третьем зале я нашёл такие как «проигрывать», «поражение», «неудача», «отчаяние» и «одиночество». Слова «бог», как нетрудно догадаться, в третьем зале не было. Я обратил внимание на свои стопы, покрытые теперь слоем собранной в комки пыли. Эта же пыль, но более равномерным слоем, покрывала мой плащ, особенно воротник и рукава. Пройдя половину подвальных помещений, я привык к тому, что все залы одинаковы. Тем сильнее было моё удивление, когда я вошёл в четвёртый зал. Стеллажи там выглядели примитивно и состояли из бронзовых пластин и квадратных в разрезе труб. В их конструкции не было ни округлостей, ни ровных изгибов. Как ни странно, такая прагматичность вызвала у меня чувство спокойствия. Внешняя эстетичность предыдущих залов вызывала у меня неосознанное чувство того, что над моими страданиями кто-то старался. Я подошёл к ближайшему стеллажу. Поверхность металла казалась матовой из-за огромного количества мелких царапин, искажавших отражение. Откуда-то из-под бронзовой глади, в отчаянной попытке что-то понять, на меня глядело еле различимое лицо. Видимо это и была та самая обезьяна, которая живёт в каждом человеке, изредка прерывая свою постоянную спячку в самый неподходящий момент. Немного придя в себя, я снова начал мыслить. Ранее я считал свою работу наилучшей из возможных, в общем-то, на тот момент я всё ещё так считал. Однако, из-за Фабрики, и Пишущего Тела в том числе, мне приходилось блуждать в полутьме почти без шанса на успех. Хотя эта мысль прозвучала в моей голове достаточно чётко, тогда я не стал её продолжать, но позже возвращался к ней неоднократно. Ожидаемо и в четвёртом зале не было слова «бог». Из известных мне слов, там были такие как «менять», «иллюзия», «метаморфоза» и «осознание». Я вошёл в пятый зал. В его самом центре я различил бесформенную груду бронзовых обломков. Я приблизился к куче металлических скелетов. Вблизи стало ясно, что это множество обломков стеллажей. Тогда я испытал невероятную жалость не к жизни из плоти и не к механизму, а к холодному неподвижному металлу. Это был последний раз, когда я жалел металл. Я хотел приблизиться ещё на шаг, чтобы провести рукой по болезненным изгибам, но наступил на что-то твёрдое. Я отошёл назад и поднял предмет. Это был штамп. На удивление, я знал отображённое на нём слово — «смерть». В этот момент меня одолевали два чувства: одно сильное, но как будто спящее, другое — слабое, но куда более активное. Первое — это ужас от осознания того, что слова «бог» я так и не нашёл, второе — радость преодоления изнуряющего пути. Я поднимался вверх по широкой лестнице. Я чувствовал беспричинную свободу. Весь подвал казался теперь сегментированным панцирем, сдавливающим тело, каждый из сегментов которого уже предыдущего. Я проделал путь, на самом деле короткий, но успевший показаться вечным. Любые поиски с минимальным шансом на успех крайне быстро начинают давить на рассудок. В моём же случае, рассудок был сдавлен ещё и низкими сводами подвальных залов. Подвал стал тем немногим, что способно очернить образ Книгопечатной Фабрики. Покинув залы и быстро, насколько это возможно, поднявшись по лестнице в надземную часть здания, я задумался: просто бросить незавершённой уже начатую книгу — неправильно, всё-таки таков мой долг, но необходимый штамп отсутствует. Самым правильным вариантом было идти в Книгохранилище. Копируемая книга явно очень старая, и я допускаю, что на момент её создания штамп со словом «бог» существовал, но теперь утерян. Однако, если мне удастся найти недавнюю книгу с этим словом, то выходит, что кто-то до меня уже сталкивался с той же проблемой, причём успешно её решил. Но даже если это так, то я всё равно находился в почти безвыходном положении, хотя и вера в то, что твои проблемы не уникальны, вселяет надежду. Книгохранилище — место не менее великое, чем Купол. Оно вмещает в себя многовековой пласт знаний. Мой плащ, покрывающий голое тело, в свою очередь был покрыт слоем пыли. Любой человек, в том числе и я, счёл бы оскорбительным появление в таком виде в местах, подобных Книгохранилищу, однако данная ситуация требовала любых решений, при том, в идеале, в короткие сроки. Определившись с дальнейшими действиями, я закрыл глаза, плотно сжав веки и прислонил ладонь к стене. Я шёл, ориентируясь исключительно по выпуклому узору, покрывавшему тут каждую стену. Он складывался в чёткую карту, плавно вырисовывающуюся у меня в голове. Этот незамысловатый процесс помог абстрагироваться от тяжёлых мыслей и вопросов, которые за тот день и так успели меня измучить. Всё словно вмиг стало легче и понятнее. Даже не верилось, что причиной этих проблем стал штамп — предмет, от которого по определению не может быть проблем. Но это было лишь наивной иллюзией.

3

Я шёл с закрытыми глазами, намеренно растягивая каждый шаг. Я шёл медленно, тщательно считывая узоры на стенах, словно выраставшие под кончиками пальцев. Я прошёл несколько лестниц, ни разу не запнувшись, поскольку знаю высоту каждой ступеньки, не могу назвать точное число в сантиметрах, но помню, как высоко нужно поднять ногу в том или ином месте. Подходя к каждой двери, я плавно вытягивал вперёд руки и нежно толкал дверь, прислушиваясь к почти незаметному звуку, издаваемому петлями. Я растягивал время похода к Книгохранилищу. Тогда я ещё не понимал, ради чего. Сейчас причина этой медлительности кажется мне кристально ясной и столь же прозаичной — всё это примитивный механизм защиты: когда человек встаёт перед нерешаемой задачей, он придумывает себе другую задачу, но уже решаемую. Разобравшись с самосозданной задачей, человек приобретает столь необходимую уверенность, даже не осознавая, что это бессмысленная, на самом деле, цепочка действий является бессознательной защитой разума от апатии. В некоторых случаях, в том числе и в моём, искусственная задача оказывается слишком простой. Тогда человек начинает неосознанно поддаваться, отыгрывать роль беззащитного. Иногда этот ловкий трюк сознания может спасти, иногда — усугубить ситуацию, однако этот механизм — не больше, чем животный рудимент, а любой человек, считающий себя таковым, обязан если не искоренять, то хотя бы подавлять в себе все животные рудименты. Я толкнул ещё одну дверь. Мой маршрут был окончен. Искусственная проблема бесследно испарилась, оставив меня наедине с задачей реальной. Я робко поднял веки, ожидая беспощадный поток света, слепящий отвыкшие глаза, но свет Книгохранилища был, впрочем, как и всегда, весьма щадящим, хоть и не тусклым. Лампы Купола будто восторженно кричали, лампы Книгохранилища — медленно и протяжно пели. В отличие от помещения Купола, представляющего из себя полуовал, помещение Книгохранилища представляет полуэллипс. От его вершины во все стороны исходят лучи стыков между треугольными пластинами, из-за чего свод здесь напоминает закрытый бронзовый бутон. Между стыками располагаются ряды ламп. Все лампы в Книгохранилище одного размера, но расстояния между ними отличается: под вершиной ряды учащаются, ближе к полу — редеют. В центре расположена ещё одна машина — Хранящее Тело. Оно похоже на монумент, состоящий из трёх цилиндрических конструкций, расположенных друг на друге. Каждый цилиндр был уже предыдущего, образуя три этажа конструкции. На двух нижних этажах были лестницы для доступа к этажу, находящемуся выше. На первом этаже сбоку от лестницы располагался небольшой экран с клавиатурой. Все боковые поверхности каждого цилиндра были покрыты прямоугольными ячейками, большая часть которых содержат в себе по одной книге, дверцы таких ячеек всегда распахнуты, но есть и те, что остаются пустыми, дверцы этих ячеек всегда заперты. Каждой ячейке присвоен индивидуальный четырёхзначный номер. Все книги поделены на три категории по своей ценности. Наименее ценные книги хранятся в ячейках нижнего этажа, более ценные — в ячейках второго, в ячейках третьего этажа таятся наиценнейшие тома. Такое расположение наталкивает на неприятные размышления: если в самом широком, следовательно — в самом вместительном, цилиндре хранятся наименее ценные книги, то выходит, что большая часть книг считаются таковыми. Во всяком случае, данная классификация не обесценивает книги, а просто проводит сравнительный анализ. Наверно, это вынужденное кощунство. Я прошёл в центр широчайшего зала к Хранящему Телу, и протянул руки к бронзовым клавишам под небольшим экраном. Когда я прикасался к клавишам, моё сердце билось чаше, и не только из-за праведного трепета. Я поднёс палец к клавише с буквой «б», почувствовал микроскопические царапинки на потёртой поверхности и краску, которую наносили явно не один раз, проследил, как палец согнулся между фалангами и вдавил клавишу плавным мягким усилием. Эта буква высветилась на экране. С той же осторожностью я нажал клавиши «о» и «г», после чего решительно надавил на клавишу с символом «=>», и не отпускал её какое-то время. В момент, когда я отпустил несчастную клавишу, большая часть дверец ячеек синхронно захлопнулось (в этих ячейках хранятся книги, в которых нет букв «б», «о» и «г» в таком порядке внутри одного слова), а по экрану пополз текст: «ячейка №0011, страница 9; ячейка №007, страница 159; ячейка №0232, страница 74…» Далее мне предстояло заниматься примерно тем-же самым, что и в подвальных залах: я находил ячейку, на дверце которой выгравировано одно из указанных на экране чисел, вынимал книгу, открывал нужную страницу и вновь не находил там искомого слова. Например, в первой же книге, хранящейся на первом этаже вместо слова «бог» я обнаружил слово «богатство». Я был удивлён, найдя на нижнем этаже столь редкий архаизм. Это слово вышло из употребления задолго до моего рождения. Оно обозначает свойство человека превосходить другого человека по количеству материального имущества. Предположим, что слово «богатство» произошло от слова «бог», тогда можно сделать вывод, что бог — это некто или нечто, обладающее имуществом. Если гипотеза верна, то я не удивлён, что это слово оказалось забытым. Позже на этом же этаже одной из книг я нашёл слово «ей-богу». Слово «бог» является существительным мужского рода, но в данном случае оно пишется через дефис с местоимением «ей». Никаких правдоподобных объяснений этого у меня не было, и нет, разве что, возможно, бог — это некое существо-гермафродит. В подавляющем большинстве книг, не зависимо от этажа, встречалось слово «убогий» в различных формах. Вероятно, приставка «у» означает приближённость к богу. Из контекста можно сделать вывод, что слово «убогий» синонимично слову «жалкий», следовательно, бог — это нечто неприятное, с чем лучше не находиться рядом. На последнем этаже Хранящего Тела я наткнулся на слово «богомол». Слово «богомол» я встречал и ранее, но никогда не задумывался о его происхождении. Богомол, насколько мне известно, — это хищное насекомое. Его название, вероятно, образовано от корней «бог» и «мол». Корень «мол» обозначает измельчение чего-либо (однокоренные слова: «помол», «перемалывать»), то есть слово «богомол» означает «перемалывающий бога». Мне известно, что богомол отличается от прочих насекомых передними лапками необычной формы, применяемые во время охоты. Движение этих лапок отдалённо напоминают принцип действия примитивных перемалывающих механизмов, вероятно, из-за этой особенности богомол и получил своё название. Однако, как это насекомое связано с богом я до сих пор не понял. Моё единственное предположение заключается в том, что бог — тоже насекомое, или другое существо небольшого размера, которым питается богомол. Как и следовало предполагать, не в одной книге слова «бог» я так и не нашёл, а малочисленные предположения о его значении противоречили друг другу. Я спустился по относительно небольшой лестнице с третьего этажа Хранящего Тела и нажал под экранчиком клавишу с символом «Х». Механизм открыл все ранее закрытые ячейки, кроме тех, в которых не было книг, издав единогласный щелчок. С экрана мгновенно пропал весь текст, позволив мне увидеть собственное отражение, которое глядело на меня непонимающими глазами. Только в этот момент я смог подытожить все свои многочасовые поиски. Я сделал два неутешительных вывода: во-первых, штампа со словом «бог» скорее всего не существует, во-вторых, я первый человек за последние несколько десятков лет, кто с этим словом столкнулся. Как я уже упоминал выше, на Фабрике редко появляются люди помимо меня. Раньше меня полностью устраивал такой аскетичный образ жизни, и только сейчас я почувствовал одиночество. Никогда до этого я не воспринимал слово «одиночество» всерьёз. Оно казалось мне чьим-то вымыслом, но сейчас как ни что другое реальным, будто осязаемым. Впервые в тёплых помещениях фабрики я почувствовал подкравшийся со спины холод. Я молчал. Не издавал ни единого звука, но слово «одиночество» звенело оглушающим эхом. Одиночество представлялось мне чем-то тяжёлым, чем-то чугунным. Всё пространство пронизывала одна мысль: «я — первый человек, которому пришлось искать злосчастный штамп». Я снова и снова повторял про себя эту мысль, словно пытаясь перейти незнакомую реку вброд. На той полочке сознания, где обычно хранился чёткий и структурированный план действий, теперь жадно зияла пустота. На момент написания этого текста, я понимаю, что тогда у меня была очередная возможность оставить ненавистное слово и избавится как от оригинальной книги мифов, так и от её незавершённого дубликата, но тогда мне не хватило ни рассудительности, ни мужества. После продолжительной рефлексии, я таки нашёл в себе силы задвинуть тяготящие мысли на второй план. На их месте осталось желание понять значения слова, принёсшего мне столько проблем. Крайней мерой, на которую мне оставалось надеяться, было Знающее Тело — пожалуй, важнейший орган Книгопечатной Фабрики. Я шёл туда быстрым шагом, не закрыв глаза и не читая пальцами настенные барельефы — этот эскапизм теперь казался излишним. В этот момент во мне проснулись остатки решимости, побуждающие закрыть пробел в понимании мира. Если бы я только знал, чего мне будет стоять это стремление…

4

Зал Знающего Тела является почти — что отдельным от Фабрики зданием, соединённым с ней лишь длинным коридором. Узкий и слабоосвещённый коридор напоминает стебель, соединяющий материнское и дочернее растения. Шаг мой оставался решительным, однако тот факт, что моя уверенность начала тлеть, было уже тяжело отрицать. Коридор оканчивается механизмом, удивительным по своей функции: он содержит в себе искусственный разум, который определяет, достоин ли тот или иной человек видеть Знающее Тело. Однако, процедура, необходимая для составления вердикта, является крайне болезненной, поэтому я старался не посещать Знающее Тело без необходимости. Тогда мой скромный плащ всё ещё был покрыт пылью, и при любой другой ситуации я бы не стал являться к Знающему Телу в таком виде, но тогда мной овладела страсть к познанию сокрытых ранее фрагментов мира — самое естественное и благородное чувство, на какое только способен человек. Как обычно и бывает, стремление к величайшей цели ведёт к хаосу. Звуки моих шагов и тусклые лучи света уже отражались от панциря бронзового судьи, который будто закупоривал собой дальнейший проход. Не скрывая пафоса, его полукруглые створки медленно распахнулись, обнажив глубокую полость. Стараясь сохранить в своей голове вакуум, я шагнул вглубь полости и развернулся лицом к покинутому коридору. Створки с такой же плавностью начали закрываться, подпитывая нарастающую тревогу. Эластичные стенки сжимались, сдавливая моё тело. Далее предстояла самая жуткая часть процесса: напротив моего левого глаза располагалось отверстие, из которого с характерным жужжанием показался датчик в виде сильно вытянутого конуса. Этот датчик медленно погружался прямо в глазницу. Механизм никак не смягчает ощущения от данного процесса. Датчик входил всё глубже и глубже, пока всё моё тело сгорало от боли. Сознание заволокло непроглядным туманом, в котором любые мысли исчезали, только появившись. Так продолжалось несколько секунд, казавшихся вечными, пока я таки не смог ухватиться за одну мыль. В пекле горящего сознания родилась мысль, отразившая нараставшее разочарование: почему Фабрика, в ответ на мою отдачу собственной работе, обрекает меня на боль? Мысль гремела эхом, заполнила собой всё пустовавшее ранее пространство. Датчик остановился, уткнувшись своим кончиком в сердцевину черепной коробке, тщательно изучая её содержимое. Пока я внутри механизма испытывал неподдающиеся описанию мучения, сам бронзовый судья изучал меня с присущим ему холодным цинизмом. Когда датчик покинул моё тело, механизм ввёл под мою кожу вещество, ускоряющее регенерацию в сотни раз. По окончанию процесса судья не оставляет в теле ни единого следа своего присутствия, и невыносимая боль превращается в собственный отголосок. Механизм открыл вторую пару сворок, позволяя войти в зал Знающего Тела. Сделав шаг внутрь будоражащего меня когда-то помещения, я тут же рухнул на колени. Я ощупывал одной рукой левый глаз, не веря в его целостность. По моему лицу струился холодный пот. Я дышал громче, чем когда-либо разговаривал. Сердце выстукивало невероятные ритмы. Всё тело дрожало. В глазах мутнело. Меня вырвало. Передо мной в брезгливом величии возвышалось невероятное рукотворное творение. Скульптура, оказавшаяся гениальнее скульптора. Я нарушил её покой, ещё и осквернил её обитель, но тогда я был не в состоянии корить себя за это. Я был обеспокоен другим: там, в бронзовом панцире, датчик пробыл в моей глазнице слишком долго, словно судья задумался над своим вердиктом. Для него лишняя секунда раздумий не значила ничего. Нечто заставило его поколебаться, видимо он таки разглядел в тёплых и влажных углах моего сознания, созревающие яйца паразитов. Не без усилий придя в себя, я направил свой взгляд в сторону Знающего Тела. Эта машина напоминает тысячелетнее дерево, от монументального ствола которого во все стороны расходятся бронзовые ветви. Эти ветви, многократно раздваиваясь, образуют завораживающее веретено. Словно плоды, на концах ветвей свисают сосуды идеально сферической формы. В каждом сосуде находится человеческое тело. Когда-то мне казалось, что стать частью Знающего Тела — наилучший исход человеческой жизни. Лишение всех материальных благ — скромная цена для достижения высшей, из человеческих форм. Сплетённые воедино умы породили, как казалось, идеальное создание. К сожалению, неизвестный инженер не посчитал нужным, подготовится к сценарию, ставшему роковым. Лишённые волос и каких-либо половых признаков, десятки тел плавают внутри сосудов в слегка мутной жидкости. Все они неподвижно пребывают в расслабленных позах, будто парили в невесомости. Их веки всегда закрыты, но головы были направлены в мою сторону, укоризненно изучая меня фантомным взглядом. Я прошёл вперёд, а тела сопровождали каждый мой шаг своими внимательными «взглядами». Когда я являлся сюда в первый раз, я был уверен в правильности своих действий, сейчас же я колебался, от чего такое пристальное внимание Знающего Тела казалось осуждающим. Я подошёл к бронзовому стволу и приложил ладони и лоб к его поверхности. В местах соприкосновения я чувствовал лёгкое покалывание, по сути своей довольно неприятное, но меркнущее на фоне недавно минувшей боли. Тела внутри полупрозрачных сфер приняли позу эмбриона, приложив при этом кончики пальцев к вискам. В тот момент моё сознание объединилось с сознанием Знающего Тела по подобию сообщающихся сосудов. Мысль об этом вызвала у меня страх, которого ранее не возникало. Мне казалось, будто оно проникло своими корнями в уголки моего ума. Я решительно задал вопрос: «Что такое бог?» Я не произносил его вслух, достаточно было просто чётко сформулировать мысль. Знающее Тело, выждав паузу, ответило в такой же форме. Я почувствовал его мысль, она не ощущалась, будто она была моей собственной: «Существуют разные трактовки этого слова. Большая часть из них противоречит друг другу. Какая из версий является истиной, до сих пор неясно». В этот момент я лишился остатков надежды. По моему телу прошла дрожь. Вероятно, я бы упал на бронзовый пол, если бы не опирался на ствол. Мгновенным импульсом через мой мозг прошли десятки мерзких мыслей, и если Знающее Тело уловило хотя бы одну из них, то оно уже тогда окончательно во мне разочаровалось. Собравшись с мыслями, я спросил: «Какая из версий имеет наиболее веские доказательства?» Последовавший ответ огорчил меня сильнее, чем предыдущий: «Проанализировав однокоренные слова и их значения, удалось сделать вывод, что бог — это небольшое насекомое-гермафродит, отличительной чертой которого является агрессивная защита своей территории и того, что животное считает своей собственностью». На тот момент у меня не было ни сил, ни времени как-либо анализировать этот ответ. Единственной реакцией на него было разочарование, уже успевшее стать типичным и неудивительным явлением. Тогда я осознал, что не имею права перед самим собой уходить без хоть какого-то ответа, так как всё больше сомневался, пропустит ли меня судья в следующий раз. Даже если и пропустит, всё равно придётся вновь проходить жуткую экзекуцию. В привычном уже отчаянии я задал очередной вопрос: «В каких текстах упоминается слово «бог». На этот вопрос я получил ответ, в каком-то смысле удивительный: тогда я не вдумывался в него, но сейчас этот ответ кажется мне, пожалуй, самым разочаровывающим из полученных: «Слово «бог» встречается лишь в одном из известных текстов. Это древний миф неизвестного происхождения, повествующий о человеке, который пытался выяснить значение данного слова. Его определение в тексте не даётся». Формулировка моего следующего вопроса явно демонстрировала безысходность: «Какие ещё варианты трактовки слова «бог» существуют?» Ответ был под стать вопросу: «В языках разных вымерших народов встречаются возможные аналоги этого слова. Если верить этой версии, словом «бог» называли самых разных существ. Большинство из них походили на людей, другие имели также черты различных животных, третьи имели трудноописуемые формы. Однако, данная версия почти лишена доказательной базы, и даже некоторые, из последователей этой теории, считают, что ещё во времена, когда слово «бог» не вышло из употребления, многие сомневались в его существовании». Я, как это обычно и происходит, крепко вцепился в последнее предложение и несколько раз прокрутил его в своей голове. Мой последний вопрос возник спонтанно и, вероятно, звучал нагло: «Вы верите в бога?» Знающее Тело позволило себе то, к чему, на моей памяти, не прибегало никогда — ответило вопросом на вопрос: «Как можно верить или не верить в то, о чём ничего не знаешь?» Я оторвал свои ладони и лоб от ствола и пошёл назад. Тела в сосудах сопровождали моё шествие своими немыми взглядами. Бронзовый судья открыл обе пары створок, и я знал, что на обратном пути специфическую проверку проходить не придётся, но всё равно был рад видеть свободный проход, ведь иначе я бы навечно остался в бронзовой сфере, как гротескная сатира на Знающее Тело. Замер бы в неестественной позе. С дырой в глазу. Я вновь шёл по длинному коридору, наклонил грудь вперёд, опустил голову и сцепил руки за спиной, будто поднимался вверх по высокому склону. То, что всё это время зрело внутри меня, теперь покинуло свой кокон, поселив неведомое ранее отвращение. Фабрика казалась теперь макетом. Я безнадёжно верил в неподдельность последних событий, но вмиг всё превратилось в кощунственную карикатуру, в фальшивости которой не приходилось сомневаться. Во мне осталось лишь желание мести за обманутую надежду. И подвал, и залы, и коридоры, и лестницы, и барельефы, и все три Тела вызывали теперь отвращение. Столь навязчивая бронза стала походить на запёкшийся гной. Холодный свет стал походить на парящий в воздухе пепел. Я шёл теперь лишённый цели, лишённый обязательств, в первую очередь перед самим собой.

5

Я продолжал идти по коридору. Я постоянно всматривался в стены и пол, цеплялся взглядом за каждую деталь. Лампы, металл, его узоры — всё казалось бутафорией. Предмет моего слепого поклонения при ближайшем рассмотрении оказался фальшивым образом, словно пришедшим из лихорадочного бреда. Бронзовые машины — лишь неуклюжие гиганты, которые должны были остаться в прошлом, но почему-то не остались. Вся Книгопечатная Фабрика оказалась беззащитна перед реальностью. Какой смысл в бессмертных существах, если они мертворождённые? Декорации разваливались на глазах. Чем больше я думал об этом, тем больше трещин в краске замечал. В какой-то момент этих трещин стало настолько много, что я был уже не в состоянии думать о чём-либо другом. Голова начала болеть от осознания масштабов лжи. Я решил прибегнуть к неподводившему ранее методу. Я закрыл глаза и приложил ладонь к стене. Примитивные фигуры слагались в уродливые узоры, по которым совершенно невозможно ориентироваться. Будто кто-то подменил карту. В мгновение я стал слеп и беспомощен, как тела в сосудах. Я оторвал руку от стены, но не открыл глаза, слишком мерзок был вид разлагающейся бронзовой плоти. В голове возникали самые разные эмоции: обида, ненависть, отвращение, но не было сомнения. Я ещё не сомневался в том, что возникшая недавно новая картина мира является верной, пусть и полностью противоречит предыдущей. Оставалось только перечеркнуть её, проведя черту. Тогда я ещё не догадывался, как скоро эту черту проведу и какой жирной она получится. Я шёл довольно долго в произвольном направлении, всё ещё не решаясь открыть глаза. Несколько раз я спотыкался на лестницах, упирался в стены и двери. Я брёл, пока не почувствовал, что пришёл, куда требовалось. Ощущение оказалось правдивым. Когда я нехотя поднял веки, в глаза вгрызся яркий свет, преодолев который, я увидел повисший под округлым сводом изогнутый силуэт. Виновник моих судьбоносных взысканий, будто чем-то зажатый, компактно стиснулся под самой вершиной Купола, свесив вниз конечности со штампами. Оно всё ещё издавало жалобный писк, воспринимаемый мной теперь как оскорбление. Оно приветственно разогнуло суставы, опустив последний сегмент, походивший на жало. Его приветствие показалось мне злой насмешкой. Возможно, оно даже не осознавало, на что меня обрекло, но даже это его не оправдывало, ведь каждое его действие было актом фальши. Самое мерзкое здесь то, что эта фальшь бессмысленна. Оно лгало лишь потому, что такова его природа, так же как болото, в котором вязнет животное, не испытывает по этому поводу никаких угрызений совести. Оно лгало о своём величии, о важности своей задачи, о своей гениальности. Оно перечитало сотни книг, но что из них извлекло? Кто оно без человека, контролирующего его действия? Кто оно без меня? Я без него спокойно существовал, оно без меня продолжало бы бесконечно пищать в безысходности. От этой мысли по телу прошла приятная дрожь. Я удивился своей недавно излеченной слепоте. Верил в миф, придуманный персонально для меня. Оно оказалось манипулятором, притом, даже это вряд ли его заслуга. Ему просто повезло, что я был слеп. И теперь оно встречало меня наигранным жалобным писком. Я бросил на него беглый взгляд и прошёл вглубь Купола. Разглядывать его не было более смысла, я хотел взглянуть на другое. Я подошёл к цилиндрическому столику, где лежал неоконченный дубликат. Книга оставалась открыта всё на той же странице. Я взял в руки кощунственно невычурный переплёт и прочёл последнее предложение. Тогда оно показалось мне дерзким вызовом, хоть изначально такой цели не преследовало. Я закрыл глаза и увидел образ, будто всплывший из неосвещённых глубин сознания. Передо мной предстало Пишущее Тело. Я видел его вблизи. Внезапно из его деталей и механизмов показались губы, похожие на человеческие, но цвета бронзы. Они словно всплыли из его толщи. Губы произносили последнее предложение мифа. Проговаривали его снова и снова. Сначала шёпотом, потом всё громче. Вместе с громкостью менялась и интонация. К концу омерзительного видения, Пишущее Тело своими бронзовыми губами выкрикивало с ненавистью уже выученные мною слова. Когда терпеть это стало невозможно, я открыл глаза. Первым, что я увидел, стало Пишущее Тело. Оно, разумеется, было уже без губ и издавало лишь лицемерный писк вместо агрессивных речей, но будто этим писком хотело сказать то же самое. Моё отвращение сменилось ненавистью. Сам факт существования чего-то столь горделиво мерзкого казался унизительным. С этого момента я перестал отдавать себе отчёт в действиях, но абсолютно не сожалею о содеянном. Резко оттолкнувшись от пола, я вцепился руками в заострённое жало Пишущего Тела, обломив конечности со штампами на концах. Острые детали вонзались в рёбра, но я уже не мог чувствовать боль. Я хватался за неровные поверхности механизмов и карабкался вверх, подобно клещу, ползущему в шерсти умирающего зверя. Я поднимался всё выше, пока Пишущее Тело раскачивалось из стороны в сторону, в попытках меня сбросить. Если бы оно могло, оно бы вопило от боли и ужаса, но всё, на что оно было способно — издавать жалобный писк. Что-то внутри меня сжалось от осознания величия момента. Я вскарабкался под самую вершину Купола, где к бронзовому своду крепилось Пишущее Тело. В его основании находился механический сустав. Сосуд, наполненный отвращением и ненавистью, вдруг дал трещину, и всё его содержимое хлынуло наружу. Я вцепился обеими руками в сустав, пытаясь разорвать его сочленение. Сделать это с первого раза не удалось, хотя металл заметно погнулся, что лишний раз убедило меня в главном: Пишущее Тело, как и вся Фабрика, не бессмертно. Я снова и снова гнул металл, пытаясь разорвать его, бил его кулаками, а Пишущее Тело всё раскачивалось в бессильных попытках сбросить меня. Мои кисти уже кровоточили. Я вложил оставшиеся силы в удар, после которого Пишущее Тело стало немного ниже, вероятно, я сорвал какую-то сдерживающую петлю. Оно раскачивалось уже заметно менее охотно. На тот момент я был настолько измотан, что не сразу осознал происходящее. Пишущее Тело рухнуло всем своим весом на бронзовый пол, издав оглушительный лязг, разошедшийся чудовищным эхом по всему Куполу. Когда я пришёл в себя, у меня болели все кости, в особенности рёбра. Пришлось приложить определённые усилия, чтобы подняться на ноги. Последствия падения давали о себе знать. Плавно выпрямившись, я вытер с рук уже начавшую запекаться кровь о разодранный плащ. Весь пол был усеян болтами, шестернями, поршнями, штампами и прочими обломками механизмов. Я, стараясь не наступать на острые детали, прошёл к противоположной части помещения, где лежала издыхающая нескладная карикатурная огромная машина. Оно всё ещё попискивало, но теперь словно вполголоса. Каждый последующий писк становился всё тише и всё реже, пока очередной не стал последним. Те немногие конечности со штампами, которые остались целы, замерли в неуклюжих положениях, будто растопыренные лапки мёртвого насекомого. Из остроконечного сегмента сочились чернила, покрывающие пол растекающимся ковром. Пишущее Тело стало вечным напоминанием о невечном себе, подобно скелетам выброшенных китов. Я отвёл от него взгляд. Смотреть на него означало отдавать ему незаслуженные почести. Я посмотрел на неоконченную книгу, открытую всё на той же странице. Чувство невыполненного долга въелось в итак изрешечённое сознание. Нужно было закончить хотя бы уже начатый миф. Я подошёл к чернильной луже и, нагнувшись, макнул в неё большой палец. Подойдя к столику с книгой, я прижал палец к бумаге. Теперь последнее слово было дописано, и текст можно было считать завершённым.

Миф о забытом слове

В прекраснейшем из прибрежных городов жил юноша, с детства терзаемый призрачными воспоминаниями. Долгими часами смотрел он на закат, когда солнце своим тлеющим ликом обращалось к утесу, превращая бескрайний океан в янтарь. Юноша сидел на наполовину погруженном в воду камне и вспоминал значение слова, услышанного когда-то в детстве. Он даже не мог вспомнить, от кого об этом слове узнал, будто оно всегда было в его голове. Первое время он думал, что смысла этого слова нет вовсе, что оно изображает звук, с которым звенит колокол или лают собаки. Но с каждым проведённым на каменистом берегу вечером, значение слова казалось всё более и более осязаемым, хотя почему-то каждый раз ускользал. Пока его тело сидело не нагретых солнцем камнях, сам он блуждал в закоулках своего сознания, представлявшегося ему пятью соединёнными между собой залами, заросшими паутиной и пылью. Юноша каждый день перебирал сотни забытых всеми, кроме него слов. Многие из них были настолько мерзкими, что одно воспоминание о них вызывало дрожь. Лишь до одного слова не в силах он был дотянуться. Каждый вечер на его глазах тёплое солнце опускалось, уступая место равнодушно холодным звёздам. Лишь тогда, опасаясь морских тварей, юноша слезал с камня, и брёл в сторону расположившегося под утёсом города. Пробираясь по узким извилистым улочкам, он возвращался домой, где нехотя придавался сну. Каждый день он проходил мимо монументальных колонн цвета растопленного в пламени свечи воска, провожал взглядом янтарные монолиты зданий. Преодолевая лабиринты города, юноша вновь приходил к каменистому берегу, где разбивающиеся о камни волны выстукивают чарующий ритм. Но взыскания его не могли продолжаться вечно, в один из особенно ясных дней, вместо очередного похода к берегу, он полез на утёс. Юноша шёл не прямо через город, а в обход, где склон был не таким крутым. Он карабкался среди бесформенных булыжников и увядающих кустов. Рядом с ним периодически пробегали юркие ящерицы. Пролезая в щели меж камней, они часто замирали, высовывая раздвоенные на конце язычки цвета лепестков календулы. Юноша направлялся к зданию невероятных размеров, возвышающемуся на утёсе и глядящему с него своими витражными окнами. Это было здание книгохранилища. Он надеялся там, среди сотен томов найти то самое слово. Его надежду питало ещё и то, что слово «книгохранилище» на каком-то эмоциональном уровне рифмуется с непостижимым словом. Здание было трёхэтажным, увенчанным трапециевидной крышей. Многочисленные статуи и витражи изображали поэтов, музыкантов писателей и философов. Одни играли на причудливых музыкальных инструментах, другие выразительно вещали на воображаемую публику. Ни у одной из фигур не было лица. Юноша проводил в книгохранилище долгие месяцы, лишь изредка спускаясь в город за едой. В отличие от каменистого берега, под округлыми сводами читальных залов было безопасно даже ночью. Юноша изучал одну книгу за другой, но забытое слово всё равно найти не мог. Иногда попадались похожие слова, и он пытался логически выяснить их значение, но каждая такая попытка проваливалась. Наконец он покинул книгохранилище. Стоило ему лишь открыть тяжёлые двери, как в его итак измученные глаза ударил безжалостный свет, который до этого фильтровали полумутные витражи. Он смотрел с утёса на распростёртый город цвета вулканической серы. Во взгляде читалось неприсущее ему ранее разочарование. Юноша спускался в город в последний раз. Вернувшись туда, он взял скромный мешок еды и старый плащ из плотной тяжёлой ткани. Его сердце всё сильнее сжималось, понимая, что у надежды остался последний рубеж. По городу когда-то ходили слухи о мудреце, ушедшем в скитание и живущем сейчас на самой высокой из скал далеко за утёсом. Последней надеждой юноши стал полумифический отшельник. Юноша был уверен, что этот старец, наконец, расскажет ему о значении загадочного слова. За утёсом простирался лес, где юноша прежде ни разу не был. Мешок с едой быстро опустел, и ему пришлось довольствоваться найденными по пути плодами. Чем дальше он шёл, тем непроходимее становился лес и гуще кроны деревьев, в какой-то момент почти переставая пропускать свет. По пути юноша встречал существ, едва ли когда-то ранее видевших человека. Тяжёлые туловища, будто погружённые в транс, медленно шагали, оставляя после себя борозды в покрове из деревьев и кустарников. Стопы юноши быстро покрывались слоем рыжей глины, которую он время от времени счищал о торчащие из земли корни, но стоило ему продолжить путешествие, как он снова чувствовал под собой тёплую вязкую массу, всасывающую его ноги. Юноша продолжал идти, оставляя на мхах и папоротниках рыжие следы. Когда на лес спускалась ночь, дневная полутень сменялась непроглядной чернотой. Тогда продолжать идти становилось совсем бессмысленно, и юноша находил наименее влажное место, где ложился на ночлег, пытаясь полностью, вместе с головой, закутаться в плащ, чтобы под него не заползли змеи и насекомые. Тело его было настолько уставшим, что он не мог уже видеть сны. Постепенно лес становился всё реже, пока не прекратился совсем. Перед юношей предстала уходящая вдаль каменистая равнина, почти лишённая растительности. Вся равнина было изрезана ручьями, бравшими своё начало в горах, которые еле показывались из-за горизонта. В одном из таких ручьев юноша отмыл ноги от грязи. Вода казалась ему ледяной, и какое-то время после, он не чувствовал своих стоп. В лесу густая растительность не пропускала ветер, но на равнине у него не было препятствий. Юноша прятал ладони в рукава, но ветер проникал даже под плащ. Ноги скоро начали болеть из-за впивающихся в стопы острых камней. Каменная пыль забивалась под кожу в пятки, и её уже было невозможно смыть. Юноше приходилось есть ягоды, растущие на скудных кустарниках. Тогда в голове у него проскользнула мысль о том, что цель похода не стоила затраченных на него усилий. Мысль эту он сразу же отбросил, но в последствии, не раз к ней возвращался. Равнина заканчивалась горным хребтом. Взойдя на одну из вершин, юноша увидел высочайшую гору. Заснеженный пик, казавшийся издалека слегка прозрачным, возвышался над всем остальным миром. В горах кусты с ягодами почти перестали встречаться, а пронзающий насквозь ветер стал ещё сильнее. Силы покинули юношу уже давно. Он, еле живой, продолжал карабкаться по высочайшему склону. Добравшись до снежной шапки, юноша закутался в плащ, что всё равно не спасало от холода. Ветер теперь покрывал его одежду снежинками, которые, приземлившись, сначала таяли, но позже стали образовывать слой, особенно толстый на воротнике и рукавах. К тому моменту он уже жалел, что не бросил свои поиски, выйдя из книгохранилища. Отвлечённый тяготящими мыслями, он не заметил под ногами крупный камень. Споткнувшись, юноша рухнул в снег, скрывавший острые грани камней. Очнувшись, юноша провёл рукой по лицу — оно было в крови. Он не мог открыть свой левый глаз из-за пронзающей череп боли. Он пытался закричать, но был уже не в силах. Остаток пути юноша прошёл в беспамятстве. Он не мог даже думать из-за сковавших его холода, голода и боли. Наконец, на самой вершине, перед ним предстала хижина мифического старца, потому что ничем другим оно быть не могло. Она представляла из себя полусферу, сплетённую из тонких веток. Вместо двери, проход закрывала плотная узорчатая ткань. Войдя внутрь, юноша увидел старца. Ссохшийся мертвец сидел в позе эмбриона и, приложив средний и указательный пальцы обеих рук к вискам, глядел куда-то пустыми глазницами. Перед старцем лежало лезвие с деревянной рукоятью. Само же лезвие было сделано то ли из меди, то ли из латуни или чего-то подобного. Никто после этого из хижины не выходил. Теперь ни один, из ныне живущих людей, не знает, что такое "вместо последнего слова стоял мой отпечаток пальца".