Прости

Вечер. Позолоченные закатным солнцем волны, пенясь, бьются о берег, а потом отступают назад. Босые ноги утопают в холодном песке. Небо, что высится над бескрайним океаном, за которым лежат острова Инадзумы, окрашивается в жёлтый с нотками розового и оранжевого, пока сзади, там, где раскинулся город Мудрости, построенный на гигантском дереве, уже на тёмно-синем фоне, под чутким взглядом полной луны, начинают блестеть звёзды, складываясь в причудливые узоры созвездий. Поправив плоскую шляпу с широкими полями, человек, — а был ли он человеком? — протянул руку, на среднем пальце которой красовалось золотое кольцо, играющее бликами в своеобразном освещении. — Дай мне руку, — с лёгкой улыбкой сказал он. Янтарные глаза стоящей рядом девушки наполнились внезапной грустью, а мягкая улыбка ушла с лица. Губы сжались в тонкую линию. Странник... Нет, Скара — так назвала его Люмин, — отвёл взгляд, задумавшись на несколько долгих для одного него секунд. Почему-то ему не нравилось, когда подобное происходило. В груди что-то непривычно, неприятно шевелилось каждый раз, когда в этих, кажется, уже родных глазах медового цвета, плескалась тусклая грусть, а не решимость, отвага, уверенность и доброта. Бывший предвестник фатуи, наверное, сам не осознавал и не мог, он лишь догадывался. Догадывался о своих чувствах. Догадывался, но не мог принять. Он ведь всего лишь кукла. Всего лишь тело с искусственным сердцем. Всего лишь несовершенная, непригодная версия сёгуна, которую просто выкинули, словно мусор. Разве учитывая всё это — он способен на хоть какие-нибудь чувства? На какие-то тёплые чувства? На какие-то чувства, кроме жгучей злобы, колющей ненависти и уже стоящим комом у горла желания отомстить? На что-то, кроме бесящей, зачастую неконтролируемой агрессии? Способен ли он хоть на пару тёплых слов? Без ругательств, без оскорблений, без всего негатива, что он каждый день выплёскивает на всех окружающих — на Нахиду, столько сделавшую для него, на Люмин, которая чуть не умерла, защищая его, идиота, вызывающего, кажется, одно лишь отвращение, да даже просто на любого человека, кто осмелится с ним заговорить. Первые две сделали для него много. Слишком сного. Многим пожертвовали. Очень многим. И вот его благодарность им? При любом диалоге человек, ранее именовавший себя Сказителем, пытается как-то поддеть их, пытается задеть за живое и зачастую даже не понимает, что вообще творит. Злится ли он на себя? Однозначно да. Каждый раз. И каждый раз не может найти в себе силы сказать простое "прости". Обыкновенное "прости", обыкновенное слово, которое может загладить мелкую вину. Хотя... После всего этого... После всего того, что было... Разве он сможет загладить вину? После того, как, ничего не сказав, попытался удалить самого себя из Ирминсуля, создав "светлую", ничего не помнящую о своей прошлой версии себя, заставив Путешественницу изрядно побегать, а Дендро Архонта напрячься? После того, как до этого, наплевав на всё и, видимо, окончательно став чужой марионеткой, пытался убить четвёртую сошедшую и далеко не один раз..? Дневное светило опускается ниже. Облака медленно приобретают розовый оттенок. Брюнет вновь протягивает руку, слегка усмехаясь. — Не волнуйся ты так, — на лице играет нежная, кажется, совсем несвойственная ему улыбка. — Прости, — Люмин ежится словно на холодном ветру, обхватывая плечи руками. На этот раз она отводит взгляд. Грустный взгляд глаз, своим волшебным цветом так похожих на столь же красивый, как и она, янтарь. — Просто... Когда ты говоришь "дай мне руку"... Я начинаю волноваться. Потому что я боюсь, что ты опять уйдшёь. "Уйдешь как в тот раз, даже не попрощавшись". Красная шляпа Скарамуччи и то, как он идёт все ближе и ближе к древу, где хранится информация обо всём Тейвате. Внимание блондинки вновь приковано к парню. Обладатель красивых фиолетовых глаз молчит. Что он сделает? Опять пошлёт куда подальше? Опять оскорбит? Опять... Уйдёт? Путешественница готова терпеть его выходки, пропускать мимо ушей всё, даже самые ужасные оскорбления и проклятия, оставаться доброй... Лишь бы Скара оставался где-то рядом. Вслух девушка, конечно, ничего не скажет — никому, даже Паймон, её компаньону, любезно давшей ей побыть наедине с "перевоспитанным" Скарамуччей, не обязательно знать этот маленький секрет, не касающейся никого, кроме двух человек. Кроме двух пешек на шахматной доске кого-то из богов, наверняка смотрящих за этим миром. Никому. А тем более — Страннику, который с одной из своих сторон никак не изменился. Всё те же ругательства и проклятия. Все те же внезапные вспышки гнева, которые он не контролирует. — Я не уйду, — с чужих уст скрывается твёрдое обещание. Брюнет и сам ему удивлён: не думал, что сможет сказать, даже не надеялся. Вскидывает брови в своей привычной манере: — и что же ты хочешь, чтобы я делал? Лицо Люмин, кажется, расслабляется, а на губах играет лёгкая, совершенно искренняя, лучезарная улыбка, от которой где-то внутри, в районе груди, почему-то разливается приятное тепло. — Можешь просто брать меня за руку не спрашивая? — "Можешь взять и обнять меня..? И сказать, что никуда не уйдёшь ещё раз..?" — Тц, — Скара цокает языком. Вновь поправляет и так безупречно сидящую шляпу. Тихо бормочет под нос, как всегда: — что за детский сад... А потом... Хватает чужую руку и крепко-крепко сжимает в своей, тоже не желая отпускать. Ещё раз твердо говорит, притягивая к себе поближе и сокращая расстояние: — Я больше не исчезну. В глазах Путешественницы - прозрачные, едва-едва заметные слёзы, которые она смаргивает. Слёзки какого-то непонятного, наполняющего её счастья... — Смотри, как красиво... — Подаёт она голос и хихикает. — Уже солнце, правда, почти село, кажется, мы почти всё пропустили. Но давай, — она указывает на водную гладь, словно искрящуюся волшебством, — посмотрим хотя бы на то, что осталось. Прошло, кажется, одно мгновение, полное уютной тишины. Солнце полностью погрузилось в воду, оставив подругу-луну приглядывать за миром, что скоро погрузится в безмятежные грёзы и жуткие кошмары. Небо всё ещё нежно-розовое, местами даже сиреневое. — Люмин, — обращается обладатель анемо глаза бога к героине Тейвата. Пока на него смотрят, он даже на может ничего из себя выдавить — лишь тупо пялится на свои же ноги. Не может выдавить ни единого слова, похожего на "прости" или "извини". Вдох. Выдох. Первая попытка. Единственная. Другого шанса не будет. — Люмин, я... Начатую речь внезапно прерывает всхлип. Блондинка видит, как по чужой щеке медленно бежит прозрачная слеза. Во взгляде девушки читается удивлённое сожаление. Тем временем внутри бывшего Предвестника происходит целое цунами. Он винит себя. Он ненавидит себя. Он не может сказать простые слова извинений. По щеке бежит холодный ручеёк слезы. Её он быстро вытирает, не давая добраться до подбородка. Фиолетовоглазый нервно сглатывает и предпринимает вторую попытку, после провальной первой. — Люмин, я... Извини, — Он смог. Наконец-то. — Прости за всё. За все оскорбления, за то, что я пытался убить тебя... — И шёпотом, в самом конце, с губ срывается самое искреннее, что слышала в этом мире та, к кому он обращался: — прости... Скара вновь отводит взгляд, но всё-таки не спешит отпускать чужую руку — слишком уж приятно, наконец, спустя такое долгое время держать её. Держать просто так, когда вторая сторона не против. Держать просто так, когда со стороны нет никакого сопротивления... Человек в преимущественно белой одежде выпутывается из хватки. Брюнет как-то разочарованно вздыхает, упуская долгожданное тепло... А в следующее мгновение издаёт удивлённый возглас, чувствуя, как руки обвивают его талию, сцепляясь спереди в замок, а на плечо чужой ложится подбородок. — Прощаю. Кукла, которая по своему же мнению не может, — нет, уже не могла, — ничего чувствовать, замирает в немом удивлении и кричащем где-то внутри счастливом восторге, кладя свои ладони поверх других. А Люмин... Люмин не может поверить, что простила. Нет, не так. Она много кого прощала, много кто с ней плохо обращался... Но тут... Пусть её оскорбляли, пытались убить... Она простила. Вот так запросто. Кареглазая невольно задумывается — странное, очень странное чувство эта любовь. — Так... Просто..? — Он удивлён. Он... Думал, что ответ будет другим. В самом деле — кто в своём уме простит такого монстра, как он? С губ уже готова сорваться очередная язвительная фразочка, но ей не позволяют. Нет, он не будет опять говорить с лёгкой издёвкой, чувствуя, как при каждом разе что-то внутри трескается и постепенно исчезает. По крайней мере не сейчас, когда та, кто ему... Нравится..? В таком уязвимом состоянии. — Люмин, я же... — В горле стоит ком, который словно не даёт вырваться словам наружу. — Я же монстр. Я же пытался убить тебя, и не раз, я же вёл себя просто отвратительно, — по щекам текут несколько солёных слезинок. — Почему ты меня прощаешь..? Так просто, так легко... Я разве не вызываю у тебя отторжения..? — Последний вопрос, насколько тихо он задан, тонет в плеске волн, но кареглазая его слышит. С минуту подумав, — для парня эта минута тянулась словно несколько сотен лет своей достаточно долгой жизни, — блондинка ответила. — Нет, Скара. Я не чувствую по отношению к тебе никакого отвращения. Да, ты вёл себя не лучшим образом... Особенно со мной и Нахидой... Но... Раз ты извиняешься, а я знаю, что тебе это даётся очень непросто, то значит ли это, что ты всё понимаешь? Значит ли это, что ты винишь себя хоть в какой-то степени? Я считаю, что да. Ещё одна долгая пауза. Вокруг уже совсем темно и тихо, лишь где-то в зарослях за спинами тихо стрекочут ночные насекомые. Лишь тихо-тихо что-то друг другу шепчет листва на лёгком ветру. — Скара, — внутри названного что-то обеспокоенно подпрыгивает. — Есть, пожалуй, ещё одна причина... — Несколько секунд давящей тишины. — Я люблю тебя. Скарамуччу словно молнией пронзили. Самой жестокой молнией, что метала гроза на Сейрае. На лице цвета белого фарфора, в темноте, возник румянец. Ему даже не надо делать первый шаг, сегодня, кажется, судьба ему благоволит. Ему лишь остаётся выбрать: признаться, что это взаимно или, как обычно, наговорив глупых гадостей и поправив шляпу уйти, наверняка заставив Путешественницу плакать. — Я тоже, — через силу выдавливает он и чувствует, как внутри почему-то становится легко. — Люмин, — какой раз он уже обращается к ней по имени? Не расцепляя чужих объятий, разворачивается. — Могу я тебя... Поцеловать? Первый мудрец Буер поднимает голову в удивлении. — Да..? — Выдыхает она. Чужие руки находят место на талии под белым шарфом, а сухие губы приникают в нежном поцелуе. В сиреневые глаза возвращаются прежние, живые озорные искорки. Два огонька, которые пляшут где-то внутри. И он понимает — не зря он завёл этот сложный для него диалог. Не зря было это всё. Они любят друг друга. Пусть и каждый несколько своеобразно. Теперь Скара понимает — он клянётся себе — он никогда больше не обидит Путешественницу, будет лишь защищать и заботиться, не позволит себе ей навредить: и так он изрядно потрепал ей нервы. Дыхания не хватает и приятный поцелуй приходится разорвать. В ночной тишине, при серебряном свете взошедшей на небосклон луны, шёпотом звучат слова. — Прости меня за всё, — первый крепко стискивает объятия, не желая отпускать. — Прощаю.