Аритмия

— О, твой малыш бежит, — смеётся Фукучи, наблюдая из окна на мелькнувшего там мальчишку. Фукудзава закатывает глаза, подходит к окну, бросает: — Не мой он. — Знаю, что немой. Он вообще у тебя говорит? — Оочи развеселился как ребёнок от своей глупой шутки. Фукудзава мягко ударил его по загривку. Сильнее на старого друга рука не поднимается. Всё же в саду вместе в песке копались. С другой стороны, получи Фукучи сильно, то не обиделся бы. Топот послышался уже в коридоре. Ещё минута и двери в класс распахнулись. На пороге появился мальчик двенадцати лет. Он, хитро блеснув тёмными большими глазками, звонко шлепая обувью, подошёл к Фукудзаве. — Чего тебе, Мори? — слегка грубо уточнил семнадцатилетний парень, наклонив голову. Тот растянулся в улыбке. — А мне Нацуме сказал, что ты меня домой отведёшь, — весело сказал он. — У меня занятия закончатся в пол шестого. Ты сам не дойдешь? — фыркнул Фукудзава. Ну нет у него желания тащиться с этим чудом домой. В свои двенадцать Огай вполне может дойти или доехать самостоятельно. Нацуме просто слишком оберегает его и поэтому отправляет ждать Фукудзаву. Есть причина оберегать. А Мори и рад провести побольше времени с предметом обожания. — Не дойду. Я с тобой хочу, — Мори надул и без того пухлые губы. Ребёнком он был, как считал Фукудзава, милым, но прилипчивым. Ему не хватало ласки и внимания, которые вечно работающий Нацуме не мог обеспечить в должном объёме. Поэтому, собственно, Фукудзава попал под раздачу. Жил он напротив дома Сасэки. Фукудзаве стукнуло девять, когда в его жизни появился трёхлетний Мори. Десятого января, в самый мороз, он сидел на кухне с Фукучи и пил чай с тортом, собираясь после столь чудного времяпрепровождения идти гулять. На улице, к соседнему дому, подъехала машина. Её Фукудзава наблюдал чуть ли не с самого младенчества, поэтому внимания не придал. Однако, на этот раз из неё вышел не только мужчина средних лет. На руках Нацуме держал совсем крохотного мальчика, который, укутанный в одеяло, больше походил на девочку. Этим же вечером он познакомился с новым обитателем своего района. В свои почти четыре Мори не говорил совсем. Сидя в гостиной и разговаривая с родителями Фукудзавы, Нацуме объяснял это большим стрессом, который ребёнок пережил. А Юкичи что? Юкичи на весь вечер всучили эту лялю и делай ты с ней, что хочешь. Будто он прям горел желанием в свой день рождения заниматься не новой деревянной катаной, подаренной родителями, а молчащим детёнышем соседа, в лексиконе которого были только тихий скулёж и мычания. Впрочем, буквально через полгода Мори начал говорить и осваивать новые слова с такой скоростью, что Фукудзава сто три раза пожалел, что вообще жаловался на неумение ребёнка говорить. Каждое слово, которое вылетало из уст Фукучи и Фукудзавы сразу залетало в рот Мори, гуляющего с ними на площадке, а поскольку Нацуме матом не ругался, за все новые выражения огребали именно эти двое. На языке Фукудзавы так и вертелось:"А я при чем?», — ибо все нецензурные словечки вылетали, в основном, от Фукучи. Даже странно было осознавать, что прошло уже почти десять лет, вернее, восемь, и Мори перестал все за ним повторять. Только привычка ходить хвостиком никуда не делась. — Волчок, ну не мучай чадо, — жалобно простонал Фукучи. Волчком он его стал звать после того, как Фукудзава поучаствовал в какой-то рождественской сценке в роли разбойника-волка, отбирающего у детей игрушки и сражающегося с добрым зайцем. Волк, к сожалению, по сценарию проиграл, но кличка приклеилась. Правда, никто, кроме Фукучи, использовать её на хмуром однокласснике не решался. — Не мучаю. Просто сейчас только час. До конца уроков ещё около пяти часов. Он сам дойти может, — отрезал Фукудзава. Мори заскулил, прижался к нему. — Ну, Юкичи… Ты вредный. А я Нацуме расскажу, что ты меня обижаешь, — закапризничал мальчик. — Кто из нас ещё вредный, — Фукудзава хмыкнул, взял его за руку, — тебе так хочется сидеть и ждать меня? — Ну уйди с кружка, — предложил Оочи. Будто это было так легко. После сказанного Мори сразу сделал свою фирменную грустную моську — широко открыл глаза, свёл бровки к переносице, вытянул губки в трубочку. Фукудзава всегда шутил, что он «встал в лисью стойку». — С кружка не уйду. Ты это знаешь. Оочи кивнул. Фукудзаву, в отличие от него, можно было назвать прилежным учеником. Ему плохо давалась только физика, да и та, в основном, из-за собственного нежелания, по ней всегда чуть-чуть не хватало до идеала. Он посещал все. Буквально. Он успевал все, что не успевали другие. Он участвовал везде, где мог. Грамоты, благодарности, дипломы. Быстрее, выше, сильнее. Одноклассники пожимали плечами, говорили:"Ну, это же наш Фукудзава.» Нацуме и родители хвалили. Мори завидовал и брал пример. А Фукудзава завидовал Мори. — Не надо с кружка… — мальчик обнял Юкичи, — это я тут посижу… В коридоре… — Я с Ханако-сенсеем поговорю, чтоб он в кабинете остался, — вздохнул Фукудзава, поглаживая его по голове. Мори довольно хихикнул. Все оставшиеся два урока Мори сидел в углу и пытался что-то то-ли чертить, то-ли рисовать. Делать ему всё равно было нечего. Уроков в младшей школе почти не задавали. Если что-то и было, то относилось больше к родителям. На собрании кружка фотографии Огай так вообще уснул на диванчике, свернувшись калачиком. Что уж взять, Нацуме приучил его к дневному сну. Уже вечером они плелись по опустевшим улицам. Мори, бодрый после сна, и Фукудзава, вымотанный окончательно. — Вот и хотелось тебе меня ждать? Уже был бы дома. — Бурчал Фукудзава, наблюдая за Мори, который бегал и ловил снежинки розовеньким языком. — Я силу воли тренирую! — Мори подбежал к нему, встал на цыпочки. — Какую сиду воли? — Фукудзава прищурился, не совсем понимая, что имеет ввиду мальчик. Черныш улыбнулся. — Я иду в среднюю школу в апреле, и Нацуме сказал, что ходить я буду в ту, в которой учишься ты. Вот те раз. Ещё чего. Не хватало Фукудзаве, чтоб хвостик за ним ещё по школе ходил. Слова Нацуме не могли быть просто шуткой. В школе, где учился Фукудзава, действительно было два крыла. В одном учились старшеклассники, а в другом — средняя школа. С другой стороны, Нацуме ведь знает, какие высокие требования здесь были при поступлении. Неужели Мори их вытянет? Этот маленький, хрупкий ребёнок, у которого ни забот ни хлопот почти со стопроцентной вероятностью провалит все вступительные. Да даже если не провалит, то по здоровью не пройдёт. — Ты хоть понимаешь, что нужно хоть какие-то знания иметь? — постарался спросить Фукудзава как можно более отрешённо. — Знаю. Нацуме уже пробники оттуда приносил и даже похвалил меня, когда я их написал. — не упустил возможность похвастаться Мори. Юкичи кивнул. Как ещё ему реагировать? — С какой целью тебя туда вообще понесло? — только и выдавил парень. — А я хочу быть врачом, — выпалил Мори на полном серьёзе. — Каким? — не удержался Фукудзава. — Хирургом. Тут Юкичи уже не удержался. У него появилось острое желание рассмеяться. Однако, чтобы не обидеть воодушевленного сложной профессией ребёнка, он сдержался и сделал вид, что закашлялся. Будет иметь ввиду, что, когда Мори начнёт работать, в больницу лучше не попадать. — Ну ты чего, Юкичи? — Мори подлетел к нему, постучал по спинке, — не кашляй. Я тебя вылечу. — Не надо, малыш, — Фукудзава наконец успокоился, — ещё не замерз? Мори неопределённо пожал плечами. Он скорее устал, нежели замёрз. Прогулки на улице быстро утомляли его. После глотка свежего воздуха Мори всегда засыпал. *** — Спит? — Нацуме украдкой заглянул к Фукудзаве. Парень указал в сторону кровати где, укутавшись, спал Мори. Сасэки вздохнул, — спасибо, что забираешь. Юкичи, у меня дело есть. Фукудзава поднялся из-за рабочего стола, вышел с ним в коридор. — Какое? — У Мори недавно был рецидив. Фукудзава замер. Неужели… Снова? Быть не может. У него же была своеобразная ремиссия. Сердечная недостаточность, диагностированная в пять лет, привела к тому, что у Мори развилась мерцательная аритмия, которую Нацуме лечил несколько лет и отчаянно бился за жизнь своего малыша. Вылечить это, как выяснилось позже, нельзя, но можно значительно ослабить и, путём проб всех возможных вариантов, приступов не было почти два года. Не было печали. Фукудзава отчётливо помнил первый приступ. Он и Фукучи бегали по площадке, Мори пытался поймать хоть одного из них. Ну не хотелось играть с ним. Они б ушли домой, да только Нацуме попросил посидеть с мальчиком. В один момент Мори схватился за грудь, начал кашлять, плакать. Среагировал первым Фукудзава, бросился домой, за помощью. Скорая приехала быстро, насколько это было возможно. И тут спокойной жизни Юкичи пришёл конец. Мори он не слишком-то и любил, но потерять этого маленького прилипалу было страшно. Умри он, и жизни разделится на «до» и «после», как разделилась с его появлением. Было невыносимо, страшно, но он продолжал улыбаться. Мори чувствовал, как все около него нервничают. Поэтому Фукудзава улыбался. Будто ничего не происходит. Будто приступ не может его забрать. Будто ему нет дела. Будто Мори здоров. Будто Мори такой же, каким был. Будто он обычный ребёнок. — Рецидив? — Фукудзава сразу помрачнел. — К сожалению, да. Я тебя очень прошу — приглядывай за ним. Мори для такого маленький совсем. Он не понимает. Не осознаёт всю опасность. Для него это выглядит как бесконечные лекарства и больницы. Фукудзава кивнул. Ему об этом было известно куда больше, чем всем остальным. В больницы он всегда ходил с Мори. Пятилетний ребёнок плакал от страха и того, что все вокруг были нервные и дерганные. А Фукудзаве, пусть и было страшно, было легко улыбаться для него и развлекать. В свои десять он вёл себя лучше многих взрослых. А сейчас чем он хуже? Сейчас он тоже может помогать ему. — Я пригляжу. Он под присмотром, — сразу уверил Фукудзава Нацуме. Уверил, а сам не доглядел. Буквально через неделю Мори попал в больницу. Не по его вине, но виноватым Фукудзава считал именно себя. Старые лекарства перестали помогать. Из-за аритмии поднялось высокое давление. Едва закончился последний выпускной экзамен в середине марта, а Фукудзава перешёл в третий класс старшей школы, как он уже был у Мори в больнице, где мальчик пролежал уже порядка трёх недель. Тот рисовал что-то ярко-красным карандашом и, только-только завидя Фукудзаву, улыбнулся, замахал худенькой ручкой. — Я тут! Фукудзава сразу сел рядышком. Без Мори на улице было скучно. Когда он в очередной раз попал в больницу, у Юкичи будто остановилось сердце и все органы с силой обрушились вниз. Сейчас выглядел Мори не очень. Улыбался, хихикал и явно был рад видеть старшего, но сил у него особо не было. — Ну как ты тут, малыш? — с нежностью спросил Фукудзава, погладив его по голове и положив пару крупных, мягких персиков на тумбу. — Не очень. Домой хочу, — Мори на секунду задумался, — грудь болит. Её будто изнутри сдавливает. Мальчик потянул край майки вниз, показывая грудь. На ней было пару тёмных пятен от присосок. — А ещё… И Мори начал потихоньку рассказывать про капельницы, сдачу крови и прочие прелести больничной жизни, к которым, пусть и не с большой охотой, привык. Пожаловался на боль, головокружения, тошноту. На то, как трепещет и больно бьется сердце. Фукудзава слушал, не перебив ни разу. В конце концов Мори взял его за руку. — А знаешь, что, Юкичи? — Что? — Фукудзава чуть прикоснулся к его щекам. Слегка пухлым и розовым. Прямо как лежащие на чертовой больничной тумбе персики. — Пообещай, что, если я доживу до совершеннолетия, ты возьмёшь меня замуж, — вдруг выпалил Мори, — Нацуме не говорит, но я всё понимаю. Я ведь умру? И Фукудзава замер. Что отвечать ребёнку, который спрашивает о смерти, находясь на грани? Собраться. Нельзя напугать. А соврать? Соврать тоже нельзя. Он не имеет права врать. Мори должен понимать. Он все должен знать. А Нацуме? Нацуме не разрешал говорить. И все же… — Ты не умрёшь. Нацуме не хочет, чтобы ты волновался лишний раз, поэтому не говорит. — Меня больше волнует молчание. Я хочу знать что со мной. Ты ведь знаешь. Я уверен. — Мори нахмурился. Даже злясь он выглядел очень мило. Фукудзава взял его за руки, посмотрел в глаза. — Ты не умрёшь. У тебя мерцательная аритмия. Я не знаю всего. Могу только сказать, что твоё сердце неправильно качает кровь. Ему сложно, но оно старается. А мы ему поможем и не будем волноваться. Мори смотрел на него, замерев. Даже не моргая. Хоть что-то. Почему он так любил Фукудзаву? Он не врал. Говорил правду, хоть и не всю, хоть и не полностью. А ещё он был тёплым и вкусно пах. Бурчал, а сам всё-равно шёл на поводу у мальчишки. — Так ты согласен? — только и спросил Мори, обняв его. — Нет. Ты доживёшь в любом случае, а не потому, что я пообещал взять тебя замуж, — прошептал Фукудзава, прижимая его к себе, — Нацуме не говорил? — О чем? — Мори заметно напрягся. — У тебя операция послезавтра. Мори заскулил, всхлипнул, потянулся к Фукудзаве. Он уже устал. За три недели его всего прощупали и помяли везде, где это было возможно. — Я буду ждать тебя в палате. Веришь? И Огай поверил. У него и выбора нет. Главное, что Фукудзава будет его ждать. — Я расцениваю это как обещание, — прошептал Мори, выдавив усталую, вымученную улыбку. — Расценивай, — Фукудзава улыбнулся в ответ. *** В назначенный день в палату Фукудзава опоздал. Как назло его задержали на совете старост, потом он побежал к больнице. Дважды чуть не выбежал на дорогу на красный, прямо перед больницей ему под ноги вылетела чёрная кошка, о которую он благополучно споткнулся и полетел на асфальт. Пролежал недолго, даже на секунду не остановился. Быстро поднялся, собрал рассыпанные вещи, бросился дальше. На входе его не хотели пропускать. То к одному прикопались, то к другому. Сначала охраннику не понравился прозвеневший ремень на металлоискателе, потом телефон. После стали докапываться к отсутствию паспорта. Чёртов старик. Наконец, пройдя девять кругов ада, Фукудзава оказался в палате, где лежал Мори. Его уже не было. Черныш, обычно валяющийся на койке и мучая какие-то карандаши, уже благополучно уехал на операцию. Нацуме поднял на Фукудзаву глаза. В руках у него был мягкий котёнок. Юкичи молча сел рядом. Выждав минут пять, Нацуме прошептал: — Он тебя ждал. До последнего бился. Фукудзава забрал игрушку, принялся рассматривать её. Старая, потрёпанная. Самая любимая у Мори. Никуда без неё не ходил. — Я старался успеть. Не вышло. Пообещал ведь ему, придурок… Фукудзава опустил глаза, сжал котёнка. Нацуме подошёл к окну. — Лишь бы сердечко выдержало. А на тебя он не обидится. — Сколько по времени? — тихо спросил Юкичи, с каким-то едва-едва заметным испугом смотря на Нацуме. — Около двух с половиной или трёх часов. Там как пойдёт. В палату его переведут на третьи сутки, если все будет хорошо. — Уберите «если» из своего предложения. Все будет хорошо и его переведут, — прошептал Фукудзава. Даже слышать о возможности неудачи не хотелось. Мори слишком маленький для этого. Ему только полтора месяца назад исполнилось двенадцать. Последующие два дня прошли как в тумане. Фукудзава не мог найти, чем себя занять. Все было серым. Он все сидел, смотря в окно и наблюдая за соседним домом. Никогда бы не подумал, что каникулы перед последним учебным годом станут для него такими долгими. Фукучи появлялся, старался вытащить его, однако, выходило это крайне плохо. Утром, на третий день, Нацуме зашёл поговорить с ним. Выглядел он даже хуже, чем Фукудзава. Было видно, что мужчина не спал и, скорее всего, даже не ел последние двое суток. Видя его, такого бледного, Фукудзава не решился говорить. Только выжидающе смотрел. Нацуме сказал одно-единственное слово, которое набатом прозвучало в голове ещё несколько десятков, а, может, и сотен раз. Шестого апреля начался первый учебный день в последнем учебном году для Фукудзавы. Фукучи около него не было. Он присмотрел в толпе какую-то старую знакомую и отошёл на пару минут, которые растянулись на битый час. А Юкичи как стоял один, так и стоял. — Никого не ищешь? — Усмехнулся Нацуме, появившись откуда-то из-за спины. Фукудзава покачал головой. — Он меня сам найдёт. И действительно. Буквально через пару минут в Фукудзаву влетел мальчик, звонко рассмеявшись. Старшекласснику ничего не оставалось, кроме как просто обнять малыша и улыбнуться в ответ. — Юкичи… — Как сердечко? — сразу спросил Фукудзава, поглаживая Мори по голове. — Лучше всех, но Юкичи… — Не делай так больше. В больницу не смей попадать. — Да ладно, Юкичи, я… — И бегать тоже не пытайся. Тут Мори надул губки, отвернулся. Он ему о великом рассказать пытается, а Фукудзава опять про своё. Юкичи, наконец осознав ошибку, спросил: — Что сказать-то хотел? — Я теперь с тобой вообще каждый день домой буду ходить. И в школе с тобой сидеть буду постоянно. Фукудзава кивнул. Черт с ним. Пусть ходит, сидит. Главное, что живой, хоть его обещания и звучат, по большей части, как угроза.