Altruista

      Себастьян для себя все решил. И, в первую очередь, ничему в этой жизни не удивляться. Кажется, это произошло ещё до того самого заветного письма из школы чародейства и волшебства, полученного не как у всех, традиционной совиной почтой, а из плотно сжатых пальцев дяди.       Тогда он впервые прочитал по усталому лицу с отпечатком мук справедливости — лицу истинного мракоборца — небезосновательный приговор. Родись Себастьян сквибом, всем бы стало только проще: родне, соседям-волшебникам, судачащим об их непростом положении направо и налево, определенно преподавательскому составу этого самого Хогвартса… ему самому? Может быть, поэтому он медлил с новостью о зачислении? — Поздравляю, — сухая фраза, одно слово, которое должно было быть заглушено радостными возгласами Анны, прижимавшей к груди второй точно такой же конверт из грубой бумаги и кружившейся вокруг брата в неуклюжем танце. — Себа, ау? Ну, чего ты остолбенел? Нам уже послезавтра на вокзал. О, Мерлин, мы же поедем на том самом экспрессе, о котором мама рассказывала?! Я, что, сплю? — перебила сама себя близнец, хватаясь за горящие от возбуждения щеки. — А еще столько всего не сделано. Вон, ты даже не прочитал «Историю Хогвартса», которую я тебе оставила на тумбочке с прошлого четверга. Из-за твоей лени мы опозоримся перед остальными первокурсниками, — она наигранно состроила недовольное лицо, став похожей на сычика. — Да, как скажешь… — невпопад, не отрывая замершего взгляда от широкой удаляющейся спины, ответил опешивший мальчик.       Неужели он знал о нем все с самого начала?       С детства старший ребенок Сэллоу был окружён магией, купался в ней, как чайный листок в чашке, и, насквозь уже избалованный той, пропитался. Ему не требовалось расшибать лоб и раздирать в кровь пальцы в надежде прорваться к неизведанным знаниям. Все выходило само собой. Такая подозрительная простота нервировала, делала существование в его понимании бесцельным. К чему стремиться, чего желать, если у него как будто все есть?       К пятому курсу рутина окончательно затянула парня в свои дьявольские силки и он потерял надежду на что-то по-настоящему головокружительное. Потому как авантюра, затеянная в одиночку, считалась не приключением, а простой морокой.       Не то чтобы у него совсем не было приятелей… Как не брать в расчет верного друга, на которого можно положиться сильнее, чем на себя самого? А еще у Сэллоу была его милая радующаяся каждому новому дню сестренка Анна. Всем троим даже повезло делить цвета одного факультета. Но то ли Себастьян был чересчур бедовым, то ли его идеи и правда были не из ряда результативных, только Оминис Гонт, тот самый лучший друг и — не лукавя — практически брат, зачастую был не в восторге от его задумок. Обычно молчаливый и невозмутимый не мог удержаться от наставлений, он отчасти напоминал Себастьяну дядю Соломона, человека строгих моральных принципов, не склонного к излишней родственной сентиментальности особенно после трагичной кончины родителей племянников. Анна же, хоть и ни разу не была замечена за преданием пессимистическому настрою и нудным проповедям, оказалась куда разумнее брата и не попадала под лучи его природной харизмы.       У троицы слизеринцев было особое место, про которое не знали прочие студенты и преподаватели, разве что вездесущие привидения старого замка. Там ребята сколь душе угодно могли практиковаться в магии, строить планы, делиться друг с другом секретами и не бояться осуждения кого бы то ни было. Свое спасительное логово они назвали криптой. Но даже там один из них не мог поделиться самым сокровенным с близкими людьми — своей худшей стороной. Ведь если он хотел защитить их — он и сам не мог с точностью сформулировать от чего конкретно, — то должен был справиться своими силами. По этой причине второй стоящей после крипты отдушиной Себастьяну служил дуэльный клуб, где он и пропадал большую часть свободного времени.       И, быть может, большего мне не было отведено. Но вот эта сидящая на постаменте разрушенной горгульи несносная девчонка, что болтая ногами дразнит аппетитным, увы, надкусанным яблоком, спутала все карты уготованной мне размеренной школьной жизни. Горчащая зелень ее глаз, такая непохожая ни на лисий прищур Макдауэлл, ни на самоуверенные гиацинты Рейес, словно заклятье очищения, с незапамятных времен использующееся в Гринготтсе, неведомым образом благоухала в ее радужках.       Меня все еще не оставляет привычка про себя повторять ее имя, такое же волшебное, как и ее глаза, улыбка, частота сбившегося дыхания — ох, если бы вы только видели, как она гоняет на своей экспериментальной метле — вперемешку со смехом — как она сама. Гармония. Сокращенно Гарми. С первых часов пребывания в стенах замка она показала себя настолько дружелюбной, и открытой, и отчего-то готовой доверить секрет едва знакомому парню, что у меня не было и шанса для стукачества: она буквально связала меня по рукам. А еще… Я, помню, с непонятной тогда тревогой подумал, что ее странной добротой так легко мог воспользоваться кто угодно: будь то рыжий пустоголовый гриффиндорец, одержимый сомнительного рода экспериментами, алчный гоблин или даже темный маг. И меня это задело, я мог почти осязать злость, прокатившуюся по добела сжатым на палочке пальцам. Почему-то, разгадав ее натуру, легко было принять как должное то, что ответственность за ее хулиганские выходки ляжет на мои плечи. Что сказать — повезло! Гордись, дядя, в конце концов, нашелся кто-то безрассуднее меня.       Импульсивная гриффиндорка с по-драконьи верным сердцем доводит меня до ручки. Но без нее жизнь бы неизбежно трансфигурировалась в прожженный котел. — Оминис не хочет понять, — Себастьян отрывает ладони от висков и резко отворачивается от нового фрагмента, добытого с таким трудом, — что для меня значит спасение сестры. Он слишком зациклен на понятиях «хорошо» и «плохо». Разве эти очерченные кем-то условности сто лет тому назад стоят хотя бы призрачной надежды… Что может быть важнее спасения дорогого тебе человека? Я готов заплатить любую цену — все, что угодно, лишь бы Анна была жива и здорова, чтобы ее мучения прекратились. И он это знает, и все же… — Возможно, все потому, что последний близкий человек, ради которого он мог поступиться принципами, давно умер, — вразумительно, мягко произносит Певерелл.       Сэллоу едва сдерживает рычание пополам с хрипами, рвущимися из самого нутра: он не хочет пугать своим состоянием еще и ее, единственного человека, который несмотря на всю безнадежность ситуации не только не предала, сообщив куда следует про использование им черной магии, но и подставила плечо. Дядя не поддержал. Лучший друг не поддержал. Даже сама Анна, ради которой он из кожи вон лез… Только она. Пусть и знала, насколько это все неправильно. Она должна была отказаться, должна была уйти и забыть его, тайну, в которую он ее посвятил, это чертово место. Певерелл в отличие от него только начала уверенно прикасаться к манящему миру магии, открывать ей свою душу, переплетать кровеносные сосуды с мерцающими нитями древней силы, а варварское вмешательство Сэллоу рано или поздно все это у нее отберет. — Мне жаль, что ввязываю тебя в проблемы своей семьи, не ты должна быть здесь.       И верно, где дядя? Разве не он должен был заботиться о них? Почему он допустил то, что произошло с Анной по вине гоблинов?       «Нет, — останавливает себя Себастьян, — это могли быть и не гоблины вовсе. Мог быть кто угодно».       Вина целиком и полностью лежит на членах семьи — и на нем в том числе. Глупо винить в несчастье лишь одного. А ярковолосое недоразумение с проникновенной улыбкой — лишь глупая девчонка, которую он, сам того не желая, использует. Откуда она вообще взялась? Почему именно сейчас?» — Анна думает, что он такой идеальный, просто заботится обо мне, когда проявляет строгость; считает, что равнодушие — лишь защитная маска, сросшаяся с ним после пережитого, но это далеко не так, — с губ срывается горькая усмешка. — Однажды, не сдержав гнева, я спросил у него: «Ты всегда отталкивал меня. Почему?». А он совершенно спокойно, даже отчужденно глядя мне в глаза, будто обращался к назойливой мухе всего лишь, ответил: «Всему виной тьма в твоей душе, она была там с самого начала, с тех пор, как ты впервые открыл глаза. Эта тьма, о которой ты даже не помышлял, убила твоих родителей». Вот и все. По-живому, — на последнем слове голос его тонет в коротком всхлипе, больше он продолжать не может.       Гармония отлипает от колонны и, делая пару уверенных шагов, глухо отдающихся в кирпиче, кладет руку на его плечо. Тяжелую, как сама совесть. Он не видит ни отчаянно поджатых губ, не чувствует замедлившегося ритма сердца, не подозревает, как самоотверженно борется с накатывающим комком в горле девушка. — Предпринимая каждый новый шаг в сторону спасения Анны, я предаю не только семью, но и все эти годы возводимые ею принципы.       «Возможно, это твой последний шанс отступиться. Не иди на эту казнь вместе со мной, не очерняй свою душу моими грехами. Разве не осознаешь, что мой внутренний урод готов идти по костям ради призрака своей эгоистичной цели? Я погублю тебя. Одумайся. Прошу тебя, Гарми». — Совсем скоро меня окончательно поглотит тьма и всех, кто останется рядом. — Я с тобой, — отрезает без сожалений.       И плакать, и смеяться.       В его неказистой неполной семье конфликты были нередким событием. Что поделать, род Сэллоу славился своим вздорным характером. Но иногда тучи над головой сгущались сильнее, чем положено в Шотландии во время сбора урожая. Вот как в этот раз: крупная ссора с дядей, его жестокие слова о моем будущем, о том, что он крупно сомневается, достоин ли я носить фамилию его несчастного брата… — Се-басть-ян.       Я щурюсь от неприятного звона в ушах, но все же поднимаю глаза. В спину Певерелл светит полуденное солнце, заставляя ее волосы пылать зачарованным рубином. Какое-то время она непринужденно перебирает пальцами палочку, заставляя левитировать одновременно не менее пяти плюй-камней. Ухмылка пробегает по ее конопатым губам и передается мне. Концентрации этой девчонки можно петь оды. Камни плавно приземляются на очерченный для игры участок двора. Спрыгивает Певерелл еще ловчее — это она у своей соседки по комнате нахваталась — и обнимает всем корпусом, будто знает, что я сейчас готов отдать за любое проявление поддержки. На самом деле не такой Себастьян Сэллоу и гордый в сравнении с большинством однокурсников, просто эта девчонка любит работать на опережение. Она, то и дело срываясь на и без того тихий шепот, говорит что-то про мои веснушки, про то, как они мне идут, а ее «вспышки на солнце» только портят. Можно до чертиков, до безнадежно засасывающей бесконечности упиваться перечислением ее достоинств. Моменты с ней они… они бесценны. Ни одно подземелье Хогвартса не хранит в своих древних и надежных недрах такую реликвию.       И я, должно быть, просто счастливый идиот. Но если она готова остаться рядом со мной, задиристым и энергичным, раздавленным и брошенным, будь я даже кровным врагом человечества, — если на то пойдет, я готов продолжать им быть. Она нужна мне до чертиков, а я ее порчу с беззвучного согласия. Понимаю это, но поддаюсь своему эгоизму: последователь Салазара Слизерина как-никак.       Весь день барабанит ледяной дождь — и мы не идём, как договаривались, в Запретный лес на поиски перьев забравшихся в самые дебри дириколов-альбиносов. Не хватало ей ещё ноги промочить в своих новеньких, но непрактичных для такой погоды ботинках. Кто потом будет затевать всякие шалости, сводя на нет квалификацию Пивза, и действовать на нервы снобам-преподавателям, пока мы с Поппи тайком будем отпаивать ее противовирусными снадобьями (отдадим должное ее беспрецедентному умению находить себе приятелей в отличных друг от друга сферах: один бы я с ней не справился)? Да и завтра парный урок по зельеварению. На самом деле, пропускать занятия Шарпа чревато последствиями. Но это мне. А ей просто нравится учиться — я знаю.       Хватило и пятидесяти очков, которые сняли с нее в прошлом месяце, когда магия на хвать-мешке, по чистой случайности захваченному с собой на чары, ослабла, явив на свет разноцветных карликовых пушишек, которые, почувствовав волю, тут же начали резвиться по классу, запрыгивая на головы радующихся сорванной практической студентов и опрокидывая склянки с готовыми икотными зельями. Апогеем всего стал момент, когда появившаяся последней большая пурпурная жаба в один прыжок приземлилась на профессорский стол и ловко проглотила журнал.       Но даже в тот момент не было так весело, как тогда, когда мы лазили на спор с Амитом по каким-то заброшенным шахтам к югу от Хогвартса, обойдя посты расплодившихся Пепламб. Мы поотбивали себе все кобчики, хохотали до слез, а так как здесь не было лестниц на нижние уровни, то мы постоянно проваливались в узкие скользкие туннели, вылетая навстречу ошарашенным паукам.       В те зимние вечера нам достались ушибы и воспоминания. После этого Гармония с неделю не показывала носа из факультетской гостиной, но спустя время появилась из ниоткуда прямо посреди ужина с йоркширским пудингом и буквально за руку уволокла меня в обнаруженную ею Выручай-комнату. Любезный эльф по имени Деек уже ждал нас: на втором этаже посреди внушительной библиотеки был накрыт небольшой столик в готическом стиле, на нем расположились кубки со сливочным пивом и целое блюдо тыквенных капкейков. Мы измазались по самые брови и впервые поцеловались.       «Целовать тебя — все равно, что целовать тыкву».       

«Спасибо, хоть не кактус».

      В следующем году она обещает отвести меня на день смерти своего безголового приятеля. «Смертельно увлекательная вечеринка», — заговорщически заверяет она, поигрывая бровями. Жаль, что с шутками у нее туговато, если это не касается эффекта после смешения сливочного пива с парой капель огневиски. Но нужно же списать хоть какой-то изъян на влияние факультета бездумных храбрецов. Гарми обожает кружиться по помещению, выхватывая кружку у зазевавшегося посетителя паба, будто прошлой было недостаточно, и произносить тост. Но в «Трех метлах» она всегда желанная гостья, на нее не сердятся, нет, лишь подыгрывают с легкой руки мисс Райан.       «Что ж, это будет забавно», — разбавляю восторг Певерелл и ставлю себе галочку, что в ближайшие выходные отведу ее в лавку приколов «Зонко», пока проклятый Уизли не возомнил о себе невесть чего.       Когда я сообщаю ей об изменении планов на вечер, она даже не дуется, только опускает голову и замолкает, как стушевавшаяся болтрушайка. Иногда мне кажется, что она прознала про все мои слабые стороны и теперь умело ими пользуется. Слизерин, не заполучив Гармонию Певерелл в качестве своей студентки, многое потерял. Но я упустил намного больше, если бы провидение не столкнуло нас в дуэли на первом предмете семестра.       Набив булочками и мятными леденцами карманы, мы неспешно покидаем шумную столовую.       В нашем союзе есть одна маленькая нерушимая заповедь: если урок подразумевает разбитие на пары, будьте уверены, мы будем в одной лодке, а если же нет, она найдет способ встать поближе и незаметно для других переплести наши пальцы под необъятными, хвала Мерлину, рукавами мантий. Короткое переглядывание, вздёрнутый уголок губ, будто бы случайное касание ладонями при передаче друг другу тех или иных ингредиентов. Храбрость, безусловно, — ее конек.       Мой конек — хитрость и маскировка. Накладываю заглушающие чары и, пока она не успела ничего предпринять, утаскиваю за портьеру. Здесь пыльно и мало места, ее наверняка потеряла Онай, а на меня пускает проклятия обыскавшийся Оминис. Но в тот момент мне все равно, потому что правильность момента невозможно оспорить. Она как всегда очаровывает меня своим доброжелательным взглядом, которого у порядочной ведьмы быть не может в принципе, будь она хоть с Гриффиндора, хоть с, мать его, Пуффендуя. Этот взгляд всегда одинаков — уверен, даже захоти я уйти раз и навсегда, и, вернувшись через тысячу лет странствий, — он останется прежним. Но я не захочу. Никогда по своей воле. И даже против нее. Даже если на факультете прознают, пусть поперек встанут ее родственники, о которых она почти не заговаривает, или мой всегда равнодушный дядя. Гриффиндорка и слизеринец — кто бы мог подумать. — Я тут слышал, как старина Пивз распевал что-то про смейся-хлопушки. Будет брать неприступную крепость, саму профессор Уизли. Как насчёт того, чтобы стащить их и расстроить его планы, а? — загадочно шепчу я ей.       Она пожимает плечами и закусывает губу, а в глазах уже приплясывают чертенята. — Боюсь, он обозлится и начнет мстить ещё усерднее ни в чем не повинным ученикам.       Иногда мне начинает казаться, что она святая, но это далеко не так. Она просто человечнее многих. — Не нужно беспокоиться, когда ты со мной, а об остальном, ты знаешь, я позабочусь, — несколько самодовольно заявляю я. Как же, как же. У нас ещё ни одна проказа не проходила без последствий.       Право, но зачем думать о таких мелочах, когда перед тобой светящееся, предвкушающее приключения лицо. Она совсем не вредная, в отличие от девчонок, с которыми мне приходилось общаться. В ней даже есть что-то от сестры, мамы — звучит странно, но если вникать в объяснения, все станет еще запутаннее. — Подумай сама, — ободряюще потрясаю ее за плечи, — когда мы провернем свое маленькое — подчеркиваю — ничего не нарушающее дельце, то просто порадуемся и воскликнем: «Шалость удалась!». А с таким зарядом позитива можно хоть полдня на метле пролетать, ну, или проторчать бодрячком у Бинса на лекции — тут на выбор.       Случается, я замечаю, как какие-то случайно брошенные фразы, слова будто бы будят в ее сознании невеселые воспоминания и неугасимый блеск зеленых глаз меркнет. Трудно это объяснить. Я не знаю, какой была ее жизнь до Хогвартса, она совсем не получает почты и на каникулы остается в замке, я никогда не видел, чтобы она писала письма домой или хвасталась подарками на праздники. Пусть я не могу разделить с ней ее прошлое сейчас, но Гарми многое упустила за четыре года, и в моих силах сделать ее школьную жизнь веселой и насыщенной, я способен создать с ней счастливые вспоминания. — Тогда в полночь, у туалета на втором этаже, — проговариваю, слегка касаясь ее обветренных губ, и улыбаюсь, когда вгоняю ее в краску. Не могу отказать себе в удовольствии и не поцеловать по-настоящему верхний лепесток губы напоследок. И не успевает Гарми открыть глаза, как я исчезаю из поля ее зрения. Магия.       Бегу по подвесному мосту, ветер ерошит волосы, на пути попадается стайка младшекурсников. Они таращатся на меня, как на огненную саламандру, и обходят по стеночке. Меня это только забавляет.       Еще немного и я взлечу без метлы. — Эй, Сэллоу, — оу, а вот это уже не недорослики, — без своей первокурсницы-переростка сегодня? — сзади раздается массовый шакалий смех.       Разминаю шею и поворачиваюсь, мой взгляд не мечет молний, а лицо не трогает ничего, кроме фирменной надменной усмешки. Это немного сбивает спесь с оппонентов. Кажется, сегодня на встречу придется немного опоздать. Но это загладится позже.       На галстуке поблескивает серебряная змейка, готовая к броску.       Хмурое утро под стать мыслям. Толкотня в спальне, гостиной, на лестницах. Далее — завтрак, даже если и крошки не лезет: на сегодня еще понадобятся силы. Уроки и оставшийся вечер в крипте, а ночью потаённые уголки запретной секции, вылазки в гоблинские пещеры, Запретный лес и тайные подземелья Хогвартса и так по кругу.       В толпе я замечаю волосы карминного цвета, уложенные в очередную нехитрую, но удивительно подходящую прическу (она невербально наколдовала их себе еще в детстве; такие волосы были чудачеством для консервативного пусть даже и магического сообщества).       Слабо соображая после очередной бессонной ночи, потраченной над старинным фолиантом, я продолжаю натыкаться на этот маячащий передо мной дикий цвет. В голове нет ни одной мысли, но я будто привязан к нему, не могу отвести взгляда, только бы идти все дальше, неважно куда и сколько. Интересно, я так изощренно схожу с ума? Вот, если на миг однажды справиться с собой, подбежать к ней и прокричать в лицо все, что накопилось: чтобы отпустила, чтобы не заставляла смотреть на свой притягательный затылок, на свои дурацкие-дурацкие патлы, на…       Она замирает, словно я взаправду сделал все, о чем помышлял, и поворачивается ко мне. И смотрит смело, с улыбкой, будто льет на разлагающуюся душу крепкий рябиновый отвар. — Я тебя…       Себастьян давно свыкся с мыслью, что его единственная в жизни цель — выздоровление Анны. Он даже не допускал, что его сможет заботить что-то ещё. Но вышло-то все наоборот. Эта странно-правдивая даже по его меркам гриффиндорка не сетовала на его неверные поступки, не пыталась его изменить, не заставляла забыть, не перекрыла своими достижениями. Она просто была рядом как его тень, или правая рука, или лучший друг, или просто ангел-хранитель, которому ничего не стоило принести себя в жертву, лишь бы подарить Сэллоу осязаемую надежду.       Как там было? За двумя бладжерами — и везде мимо. Себястьян не был наивным мечтателем вроде того же Амита. Он понимал, что должен выбрать лишь одну. И он никогда не откажется от сестры. Несмотря на то, что просто сгорает от любви к гриффиндорской девчонке, о которой почти ничего не знает. По закону, для свершения темного колдовства на алтарь нужно положить плату — пусть это будет его душа, не ее. — … отпускаю.       Пока она, измотанная очередными испытаниями профессора Фига, доверительно засыпает у него на плече, он проводит носом по пуху ее волос и целует в лоб — утешительно, ведь на большее не способен, не имеет права. В уголках глаз предельно болезненно закипает.       В глубине души ему бы очень хотелось, чтобы в той, другой Вселенной, где Анна будет весела и бодра как раньше, смелый и предпочетший объятиям тьмы нежные руки полукровки, Себастьян Сэллоу сделает правильный выбор.       Учащенно бьющееся сердце своенравной Гармонии Певерелл ломает шестеренки времени.