косички

Комнату окутывал сумрак, пронизываемый тонкими нитями лунного света из старенького деревянного окна, которое было небрежно забито досками. Около подоконника торчали ржавые гвозди, и в моменты забытья и полной потерянности Сереже казалось очень соблазнительным напороться на них и перестать мучиться. Жаль только, что Птица не позволит это ему сделать. Странно, что Олег проглядел их, когда подготавливал комнату для Сережи, хотя дотошности ему не занимать. Комнатка была небольшой, как и весь остальной дом. Кровать, до отвратительного скрипучая, ветхий комод, в котором ему нечего хранить — из вещей у него только пара комплектов одежды, которую ему привез Олег, и баночка с таблетками (настоящими, а не той дрянью, которой его пичкал Рубинштейн). Остальное пространство в доме занимала кухня-гостиная, где хозяйничал Волков. Но больше всего в планировке Разумовского удручал туалет на улице. Дом был очень старым и находился в богом забытой заброшенной деревне, куда Волков вывез Сережу после побега из здания питерской телестудии. Он подразумевался как временное жилище, чтобы замести следы и залечь на дно, пока их будут искать. Однако, чем больше дней проходило, тем более тоскливо ему становилось. Время, проведенное здесь, сливалось в один большой непрекращающийся день сурка. Сережа даже не пытался посчитать, сколько они уже скрываются в этом домишке — несколько суток, неделю, месяц, год? Большую часть времени он неподвижно лежал на кровати, поднимаясь только за тем, чтобы сходить в туалет или поесть. Готовил Волков отменно — за год, проведенный в мягких стенах палаты психиатрической лечебницы, Разумовский успел отвыкнуть от яркого и приятного вкуса еды. Иногда Волков делал вылазки в ближайший городок, чтобы пополнить их припасы, и потом Сережа с удивлением обнаруживал разные вкусности и любимые газировки у себя в комнате, которые тот, видимо, покупал ему. Это заставляло еще сильнее чувствовать собственную вину. Он стрелял в Олега. Он чуть его не убил. Пять пуль, которые чудом не убили самое дорогое, что у него есть. Эти чувства пожирали его изнутри, оставляя после себя тупую ноющую боль, от чего в некоторые моменты становилось трудно дышать. Сначала Сереже казалось, что все вокруг это очередная хитрая манипуляция Птицы, что никакого Олега здесь нет, и на самом деле Гром все-таки снова упек его в больницу под надзор доктора Рубинштейна. Либо Разумовский умирает, и измученное сознание решило скрасить мгновения его жизни. Однако Птица затаился глубоко внутри, с наслаждением наблюдая за душевными страданиями Разумовского и не пытаясь перехватить контроль над телом. Каждый раз при виде Олега внутренности сворачивались в тревожный непонятный клубок из страха, неловкости и непонимания. Почему он не ненавидит Сережу после всего произошедшего? Почему обращается с ним так заботливо, как будто он хрупкая статуэтка, которая может разбиться от одного неверного движения? Почему? Кровать с протяжными скрипом прогнулась под весом еще одного человека. Сережа машинально прижал колени ближе к себе, съеживаясь в позе эмбриона. Через несколько мгновений он почувствовал прикосновения к своим волосам. Легкие нежные поглаживания, перебирание длинных безжизненных рыжих прядей. Сережа сглотнул. Казалось, что сейчас эти крепкие теплые руки больно вцепятся в волосы, оттягивая назад, а затем лягут на беззащитную шею и задушат его. Такие кошмары ему тоже снились много раз, и с горьким хмыком Сережа думал, что после всего этого Олег имеет полное право избавиться от него. Но почему-то не избавлялся. И почему-то продолжал гладить его по волосам, медленно и успокаивающе, осторожно пропуская пряди между пальцев. — Сереж, — раздался тихий шорох, Олег придвинулся ближе. Он прекрасно понимал, что после всего пережитого Разумовскому сложно поверить, что все, что происходит вокруг — настоящее. — Все хорошо, я живой. Ты в безопасности. Сережу затрясло, и он сжался еще сильнее, утыкаясь в сложенные руки. — Простипростипростипростипростипрости, — только и слышался дрожащий приглушенный шепот на грани со всхлипами. — Олежа, я… — Это был не ты, — ровным тоном возразил Волков, не прекращая перебирать рыжие волосы. — Я… — пауза, — не виню тебя. Ты не знал, что творила эта твоя курица в голове. Возмущение Птицы яркой вспышкой отдалось в висках, и Сережа зажмурился от боли. У него не было сил отвечать, не было сил двигаться, хотелось просто исчезнуть и забыться. Наверное, только так он сможет почувствовать хоть какой-то покой. — Уйди пожалуйста, — выдавил Разумовский. Голос позорно дрожал. — Я н-не могу… М-мне надо… Он не смог закончить фразу, но Олег и сам всё понял. Кровать снова скрипнула — Волков поднялся и вышел из комнаты. Его шаги тяжело отдавались по старому паркету, пока тот что-то делал в соседней комнате. Писк в ушах вскоре стих, и Сережа шумно выдохнул. Снаружи шумел ветер. Спустя несколько минут вернулся Волков. — Я же попросил… — Поднимайся, — жестко произнес Олег, присаживаясь на кровать у его ног. — Давай, давай. Сережа, чувствуя растерянность и легкую панику, помедлил, но все же попытался подняться. Ослабевшие конечности его подвели. Волков, подхватив его под руки, помог Разумовскому сесть в кровати, и теперь они смотрели друг на друга — один потерянно и вопросительно, а глаза другого светились бескомпромиссностью. — Ч-что ты собираешься делать? — Он по привычке потянулся раздирать кожу около ногтей, но Олег пресек это, накрыв его руки своими. Сережа ощутил, как у него подскочил пульс. — Повернись ко мне спиной, — скомандовал Волков. Это привело Разумовского в замешательство. — Чего?.. — Просто повернись, — чужие руки огладили измученные пальцы. — Доверься мне. Сережа подчинился, не понимая, что с ним хочет сделать Волков. «Какой послушный мальчик», — раздалось издевательское в голове. Он вздрогнул, когда почувствовал, что Олег придвинулся к нему практически вплотную, касаясь его бедер. Затем его руки снова коснулись взъерошенных рыжих волос. — Вечно у тебя воронье гнездо на башке, — добродушно проворчал Олег, и Сережа ощутил, как внутри все замерло. Он собрался его расчесывать. Небольшая деревянная расческа плавно проходилась по всей длине волос. Каждое движение Олега было неспешным и аккуратным, он бережно распутывал всклокоченные пряди, стараясь не слишком сильно дергать. Сережа оцепенел, не смея даже самую малость пошевелиться, словно боялся спугнуть этот момент. Казалось, что даже воздух вокруг застыл, окутывая их мягкой тишиной, нарушаемой только тихим шуршанием зубчиков расчески по волосам. Деликатные прикосновения рук к рыжим прядям ощущались ласковыми волнами, по своей силе не уступающими мощи раздирающего шторма внутри Разумовского. Он прикрыл глаза, делая глубокий вдох. Процесс расчесывания действовал очень умиротворяюще, и Сережа с каждой минутой чувствовал, как напряжение отпускает его тело, сдаваясь трепетной нежности, которая исходила от Волкова. Если все-таки это очередная галлюцинация, то Сережа был рад остаться в ней навсегда. Когда наконец Волков закончил, и рыжие волосы гладкими волнами рассыпались по сгорбленным плечам, Разумовский облизнул потрескавшиеся губы, чувствуя, как накрывшая его безмятежность разбивает о реальность, в которой Олег сейчас хлопнет его по плечу, пожелает спокойной (насколько это возможно) ночи и уйдет к себе. В области ребер неприятно заныло. — Олеж… — в повисшей тишине голос прозвучал хрипло и как будто бы даже жалко. — Сиди, я еще не закончил, — невнятно промычал Олег, и повернув голову к нему, Сережа увидел, что во рту он держит… резинки? Две ярко-фиолетовые резинки. Он что, ему косички собрался плести? Разумовский мог поклясться, что Птица сейчас со смеху помрет. Плести Олег умел не слишком хорошо, поэтому косы получились небрежными, с то и дело торчащими прядями и разной степенью кривизны. Однако именно эта неряшливость, по мнению Волкова, и придавала Сереже особый шарм. Разумовский кончиками пальцев ощупал свою новую прическу, и слабая улыбка невольно коснулась его губ. — Нравится? — усмехнулся Олег, откидываясь к спинке кровати. — Ну, техника хромает, а так нормально, — тихо хмыкнул ему в тон Сережа, поворачиваясь наконец к Волкову лицом. На секунду он пожалел, что его патлы за год не отросли еще больше, чтобы Олег мог подольше возиться с ними и не уходить в соседнюю комнату. — Значит, буду на тебе тренироваться, — Волков потянулся к нему, заправляя за ухо выбившуюся на глаза прядку. А затем с хитрой улыбкой дернул за одну из косичек. — Эй, я тебе что, школьница, чтобы меня за косички дергать? — прошипел Сережа, слабо толкая его. — Ну, за косички обычно дергают тех, кто нравится, — продолжал улыбаться Олег, глядя на Разумовского, который оглаживал свою новую прическу с видом «я вас в обиду не дам». — За косички обычно дергают придурки, которые не в состоянии выразить симпатию нормально, — парировал тот с легкой нервозностью в голосе. — Ты понял, что я хотел сказать. Между ними повисла неловкая пауза, и Сережа чувствовал сильную потребность чем-то ее заполнить, но не знал, как выразить все то, что клубилось внутри. Он смотрел на Олега, вглядывался в каждую черту его лица, подмечая мелкие морщинки и шрамы, линию бровей, запущенную щетину, желая отпечатать эту картину у себя на подкорке. Чтобы в случае, если это все окажется неправдой, он смог лелеять эти крохи приятных мгновений. — Я знаю, о чем ты думаешь, — нарушил тишину Олег, шумно вздыхая. — Еще раз повторяю, я настоящий, я живой. К счастью, из твоей курицы получился херовый стрелок, ничего жизненно важного он не задел. Сережа задрожал, поджимая губы. — Почему… Почему ты возишься со мной? Почему не избавишься, не убьешь? — отчаянный шепот. — Почему ты заботишься обо мне, после всего… после всего, что я натворил? — Резкий всхлип был заглушен крепкими объятиями, в которые Олег заключил Разумовского. Тот вцепился пальцами в чужие плечи, комкая ткань черной футболки, и рвано вздохнул, утыкаясь в чужую шею. — Потому что с тобой я не могу иначе. И им обоим не нужно было лишних слов, чтобы все понять. В эту ночь Олег остался с Сережей, охраняя его беспокойный прерывистый сон. Тот трогательно прижимался к Волкову, не отпуская его даже во сне. Олег задумчиво наблюдал, как сквозь заколоченное окно проникают первые лучи рассветного солнца. Сегодня он должен встретиться с одним знакомым, который передаст ему фальшивые паспорта и ключи от новой машины — на старой ехать было нельзя, слишком опасно. Он кинул взгляд на спящего расслабленного Сережу и прикрыл глаза. «В Венеции тебе точно понравится, Серый».