Kannibalismus

Звуки, наполняющие само существование - те, что мы слышим при рождении. Они сопровождают нас на протяжении всей жизни, всего периода, когда мы можем осознать, что живы. Они как невидимая тень, очерчивающие контуры нашего тела, не отступающие ни на шаг. Никому из нас не дозволено отнять эту самую тень у других живых существ, ведь это бы значило оторвать от себя самого важный кусок души, сердца, вонзаясь когтями в грудь, проникая меж рёбер к бьющемуся органу. Жизнь ведь так позорна хрупка - одно неправильное движение и огонь в чужих глазах или глазницах угаснет, застынет в бесконечной пелене замедляющегося времени и расширяющегося пространства. Одно осознание подобной уязвимости может привести в ужас и благоговение одновременно, ведь именно таким образом поганые, испорченные души могут достичь могущества, почувствовать пожирающую их власть. Она затмит разум, заставит поступать неразумно и резко, что в итоге неминуемо приведёт к печальному концу. Ведь никогда и никто не сможет отказаться от привелегии встать на высшую ступень власти над равными себе. Но что делать, если пожирает не власть, а голод? Голод, тянущий под ложечкой, растягивающий что-то в области живота почти до мучительной боли. Когда ты ешь столько, сколько нужно, даже больше, но душа все равно ноет от необходимости, нужды в чем-то большем. Когда в и так измученных и усталых глазницах темнеет, а в гениальной черепушке охает очередное: «я так хочу есть.» Обращаться к врачу нет смысла, будь это педиатр или психолог. Разве тогда получится сдержать то, что зародилось ещё давно и сидело взаперти до одного рокового момента? До того, пока нежный, еле уловимый запах чужой шерсти и лёгкого шампуня не донесется до ноздрей. Пока мягкий, низкий голос, отдающий бархатом, не произнесёт. «Так ты сделаешь это для меня, Гастер?» Сверкнув еле заметными в глубоких глазницах зрачками, ученый ответит исключительно благодаря своим хорошим рефлексам и отработанному, вбитому в память ответу. «Да, Ваше Величество.» Буквы будут буквально въедаться куда-то в челюсть, создавая ощущение того, что именно сейчас все пойдёт прахом, как бы двусмысленно это не звучало. В вечер именно того дня скелет не мог даже работать, а в его памяти эхом раздавался тот разговор. Те слова. Тот голод. Гастер перепробовал все. Пытался забить свое грязное желание всем, чем только можно. Съедобным и не очень, полезным и вредным. Даже химическими соединениями, заставляющими мучительно срывать голос от разжигающей что-то глубоко внутри боли, что были не способны с этим ничего поделать. Смотря на себя в зеркало очередным утром, ученый может лишь тяжело вздохнуть и схватиться тонкими кистями за череп, проклиная то, что с ним происходит. То, что невозможно больше контролировать. То, что он желает есть. Перед тем, как это наконец происходит, Азгор успевает вежливо улыбнуться. В его добрых и тёплых, словно само солнце на поверхности глазах успевает сверкнуть искреннее счастье при виде своего драгоценного ученого. Мягкие руки тянутся за долгожданными объятиями, желая заключить в настоящее плюшевое царство того, кого несоизмеримо ценит. Кому беспрекословно доверяет. «Гастер… Тебе… Тебе не обязательно это делать.. Если я тебе чем-то не угодил, мы же можем просто поговорить...» Эти слова отзываются в пустом помещении так тихо и незначительно, словно само эхо не посчитало их достойными своего присутствия. Если бы молчание ученого было озвучено, он бы кричал. Надрывал оставшиеся, пока что не порванные нити своей души. Метался из угла в угол, не находя себе места, изображая собственное отчаяние. Однако он стоял, а его ледяной, пробирающий аж до внутренностей взгляд был непоколебим. В нем было сухое отражение действительности. Сухое отражение происходящего, что заставило Дриимура рвано выдохнуть, сотрясая фибрами своих особенно активно работающих легких. Однако кричит не Гастер. Во всяком случае, он так думает, когда отрывает очередной кусочек кожи зубами, выплевывая его на пол вместе с промокшей в почти чёрной жидкости белоснежной шерстью. Мясо кажется намного темнее, чем есть на самом деле в таком тусклом, бедном освещении единственной бледной лампы под потолком. Когда же челюсть смыкается вновь, вырывая часть чужой грудной мышцы, ученый чувствует, как его испорченную, давно мертвую душу наполняет удовлетворение. Однако оно не щекочет на приятный манер, не наполняет негой скромного счастья. Оно помогает затихнуть невыносимой боли в области несуществующего живота, отзываясь уколами адреналина по всему позвоночнику. Пока чужие, ранее сильные и могущественные, а теперь почти беспомощные верхние конечности все ещё пытаются цепляться за белоснежный халат напротив, беспардонно его пачкая, ученый не может не взглянуть в чужие глаза. Ранее полные страхом, отныне они отражают лишь светлое понимание. Принятие. Спокойствие. Однако от этого все ещё горячая плоть, почти что скрипящая на зубах при каждом жевательном движении, не становится вкуснее. Струящаяся вниз чужая кровь больше не приносит того экстаза. «Как ты думаешь, что мне нужно сказать напоследок?» Ничего. Ничего не нужно говорить. Ни Азгору, ни Гастеру. И не только потому, что для них больше никогда не найдётся общих тем, на которые можно было бы поговорить. Но ученый знает, что в данный момент не сможет издать и одного хоть немного разумного звука, ведь в его воспалённом разуме путаются мысли. Они завязываются в причудливые узлы, вырисовывая абстрактную картину. Пока вокруг пляшут черти, готовые смеяться как гиены над происходящим в данный момент, ученый может лишь нежно провести холодными фалангами пальцев по все ещё пушистой челюсти короля, совсем как раньше путаясь в мягкой, до боли знакомой бороде. «Я прощаю тебя.» Томный голос, раньше читавший детские сказки ради тёплого и умиротворенного времяпрепровождения, осуждающий за то, что ученый вновь перерабатывает. Он и был той самой тенью, тем, что обеспечивало скелету необходимое, живое тепло. И пока ученый не обглодает каждую косточку, пока не прильнёт к уже теряющим тепло губам, он не сможет по настоящему насытиться. Не сможет почувствовать, что все равно не сохранил то, что так долго пытался спасти, даже не смотря на все свои попытки это сделать. Однако он не будет винить Азгора. Не будет винить себя. Ведь они оба заслужили прощения. Ведь они оба заслужили быть одним целым.