Лунные признания

      Когда Дайки вступил в отношения с Кагами, он и не думал, что столкнется с одной волнительной трудностью. Вообще эта проблема ни разу не давала о себе знать все то время, когда они назывались парой. Не появлялась она ни когда они обжимались после тренировки, пока никто не видит; ни когда до умопомрачения целовались в квартире Кагами; ни когда втрахивали друг друга в постель.       Дайки было приятно, когда Кагами во время объятий зарывался носом в его шею, и медленными короткими вдохами скользил по покрывающейся мурашками коже. И очень хорошо, когда они встречались языками в безумном танце, кусая и облизывая губы друг друга. А еще до головокружения прекрасно, когда Кагами насаживался своим горячим, влажным ртом на его пульсирующий член.       Ему нравилось пробовать на вкус вишневую сладость с примесью горького шоколада, которой всегда пах Кагами после душа. Он обожал оставлять собственнические метки-засосы, которые расцветали на влажной распаренной коже. И растекался в пылающем удовольствии, сжимая мягкие рыжие пряди на макушке, пока изливался в тесную глотку.       Да, Дайки ловил неописуемый кайф, находясь в отношениях с Кагами, который оказался партнером, подходящим ему на все сто процентов. С Кагами было потрясно абсолютно все: как играть в баскетбол, так и уединяться после этой самой игры, когда разгоряченные, возбужденные тела жаждали намного больше азартной битвы один на один.       И он, не скрывая своих эмоций, всегда напрямую говорил Кагами о том, как ему классно, круто и охеренно с ним вместе. Если бы его попросили, он бы составил целый список кричащих эпитетов, описывающих то, что он испытывает в этих отношениях.       Но при этом никогда, ни единого раза он не произносил ту самую фразу из трех слов. Фразу, которую так мечтала услышать от Тецу Сацуки. Фразу, которая обязательно фигурировала в любой девчачьей манге жанра романтика. Фразу, которая так и оставалась не озвученной по нескольким причинам.       Во-первых, потому что сам Кагами не говорил Дайки этого. Во-вторых, Дайки серьезно полагал, что подобные сопливые признания нужны лишь девчонкам, и что их с Кагами отношения совершенно не подходят под описание любви до гроба со всеми вытекающими. Ну и в-третьих, и в главных, даже если бы он и захотел сказать что-то настолько глубокое и романтичное, то просто не представлял, как нужно изъясняться в подобном.       А еще он немного робел от мысли, что придется открыть свое сердце и вывернуть наизнанку душу перед кем-то, кто ему намного больше, чем нравится… перед Кагами.       Поэтому Дайки, страшась показаться влюбленным заикающимся идиотом, спокойно плыл по теченью, погружаясь в пучину их взаимных чувств, не торопя события и наслаждаясь желанной близостью. Кагами ведь и без всяких «я люблю тебя» знал, как важен для Дайки, а потому озвучивание этих смущающих слов было не такой уж и необходимостью.       Пока Кагами не свалился с температурой почти на неделю.       Пока Дайки не находил себе места в первый день, ощущая такую тревогу, цепким плющом опутывающую его легкие, что дышать становилось тяжело, всякий раз, когда из динамика телефона доносились раздражающие гудки.       Пока он не сорвался с уроков на второй день и не просидел у кровати больного до самого его выздоровления.       Свое поведение Дайки оправдывал тем, что Кагами живет один, и о нем совершенно некому позаботиться, поэтому он взял эту ответственность на себя. Ну и еще потому, что он переживал за его здоровье. Совсем чуть-чуть.       Чуть-чуть? Как же! Да кого он обманывал? Когда Кагами не вышел на связь, а Тецу сказал, что его не было и в школе, Дайки почувствовал волнение такой силы, которое не испытывал даже за самого себя.       Оно не покидало его, когда он прикладывал холодные компрессы к пылающему лбу; когда кормил с ложки куриным бульоном; когда отнекивался ото всех вялых возражений и оставался на ночь, чтобы контролировать его состояние.       А когда температура спала, а ослабший организм Кагами пошел на поправку; когда он принялся рассыпаться в благодарностях, сияя своей фирменной улыбкой от уха до уха; когда бледное лицо приобрело привычный персиковый оттенок, а в помутневших глазах появился знакомый блеск.       Тогда-то Дайки и понял, что еще не чувствовал себя счастливее, чем в момент осознания, что все с его Тайгой будет хорошо. Тогда-то он и ощутил то огромное, распирающее в груди, отдающееся дрожью в позвоночнике, чувство.       Горячее, ласковое, будоражащее и очень-очень сильное, разрастающееся где-то под ребрами, слишком прекрасное для обычного слова «любовь», которое теперь казалось просто недостаточным для того, чтобы описать все то, что ощущал Дайки.       Все внутри полыхало от необходимости признаться, рассказать, что же он чувствует, что ему с таким трудом приходится держать в себе. Чтобы Кагами услышал, узнал, какое значимое место занимает в сердце Дайки, и, быть может, тоже ответил взаимностью.       И эта необходимость, не получившая выход благодаря позабытой, но такой знакомой, робости вкупе с неуверенностью, превратилась в главную проблему в их идеальных с Кагами отношениях.       Настолько серьезную, что даже пришлось прибегнуть к помощи Сацуки, не найдя другого решения в столь щекотливой ситуации.       — Сацуки, — позвал подругу он. — Ты когда-нибудь признавалась в любви?       — Нет, конечно, — тихонько шикнула она. — Девушке не пристало признаваться первой. А я жду признания от Тецу-куна.       Дайки закатил глаза, понимая, что от Тецу она этого признания никогда не дождется. Но свою мысль не поспешил озвучивать, дабы не испортить момент горькой правдой.       — А если бы все же решила признаться, как бы сделала это? — зашел издалека он.       — Ну, я бы… — начала рассуждать Сацуки, но вдруг резко замолчала, принявшись рассматривать Дайки сканирующим взглядом. — Постой-ка, Дай-чан, ты что решил наконец признаться в любви Кагамину?       И озвучив свое предположение, она засияла, как рождественская ель.       — Чего? — совсем ненатурально фыркнул Дайки. — А Кагами здесь причем? Мы ведь говорим о Тецу и твоем признании ему.       — Ты мне зубы-то не заговаривай, Дай-чан, — строго заявила Сацуки, припечатывая своим серьезным тоном. — Или говоришь правду, или ни слова от меня не услышишь.       Если бы не безысходность, загнавшая Дайки в угол, он бы никогда на этот ультиматум не согласился. Но на кону были их отношения с Кагами, так что он выложил Сацуки все то, что терзало его последние дни. Основной акцент сделав на том, что ужасно хотел признаться, но совершенно не знал как.       А сказать о своих чувствах напрямую совершенно не хватало духа.       Выслушав его с особой внимательностью, Сацуки на мгновение задумалась, а потом засветилась пуще прежнего, кажется, найдя решение в этой, казалось бы, безвыходной ситуации.       — Если не можешь признаться напрямую, скажи ему, что луна сегодня красивая.       Сказала, как отрезала, при этом ничуть не помогая своим непонятным решением. Потому что Дайки знать не знал, о какой луне идет речь. О чем и поспешил сообщить.       — Какая еще луна? Опять мне мозги пудришь своими сентиментальными фразочками?       — Дай-чан, ты вообще уроки литературы посещаешь? — раздраженно фыркнула Сацуки.       — Ага. Я на них сплю.       — Ты неисправим, — цыкнула она. — Ладно, слушай, был один писатель, который вместо фразы «Я люблю тебя», придумал говорить: «Луна сегодня красивая, правда?», как откровение, что только рядом с любимым луна может быть поистине красивой. И если чувства взаимны, то ответ возлюбленного звучит, как: «Настолько красивая, что умереть можно».       — Что за бред? — рассмеялся Дайки.       — Эй! — обиженно надула губы Сацуки. — Это романтично.       — Это фигня какая-то. И так ты собралась признаваться Тецу?       — Не твое дело! — отвернулась от Дайки она. — А ты если не умеешь принимать помощь с благодарностью, больше не обращайся ко мне за советом!       — Больно надо, — безразлично бросил он.       А на следующий день после игры в стритбол, когда Кагами забрал победу, забив такой охеренный данк, Дайки поймал себя на мысли, что не может оторвать от него взгляд. И в груди разлилось уже знакомое тепло, подпитываемое этой радостной улыбкой от уха до уха, которая была такой частой в арсенале Тайги, и которой так любил любоваться Дайки.       Глупо лыбясь на невероятно искреннего, излучающего неподдельный позитив Кагами, Дайки вспомнил про эту дурацкую луну, и совершенно не отдавая себе отчета в спонтанных действиях, выдал:       — Луна сегодня такая красивая, правда?       Кагами на мгновение опешил. Удивленно посмотрел сначала на Дайки, а потом на небо, окрашенное яркими золотисто-оранжевыми всполохами заходящего солнца.       — Какая луна, Аомине? — не понял он. — Еще даже солнце не село.       — Ну, луна красивая, — попытался объяснить Дайки, чувствуя себя, кажется, еще более неловко, чем если бы он решился сказать обычное «я люблю тебя». — Писатель этот придумал…       — Писатель? — продолжал недоумевать Кагами. — Ты что ли книжку какую начал читать? Никак Куроко тебя надоумил? Мне вот он постоянно пытается что-нибудь подсунуть.       — Ай, забей, — закрыл пылающее лицо руками Дайки. — Пойдем поедим лучше.       Всю дорогу до Маджи Бургера Дайки думал, какой же он идиот. Говорить про луну, когда ей и не пахнет. Ну вот надо же было так залипнуть на Кагами, чтобы напортачить с попыткой признания.       Но, с другой стороны, Кагами, кажется, вообще не понял, о чем шла речь. А ведь если бы он был в теме, то наверняка сообразил, о какой именно луне говорил Дайки.       Хотя… Кагами и попытка сообразить — это как две параллельные прямые, которые никогда не пересекутся. Поэтому Дайки решил, что для следующего раза нужно подобрать более подходящие условия и обстановку, чтобы наверняка все получилось.       Следующий раз настал спустя неделю, когда Дайки остался ночевать у Кагами. Вообще, он не собирался признаваться в ту ночь, это произошло так же спонтанно и без подготовки, как и прежде.       Они стояли на балконе: Кагами любил подышать свежим воздухом перед сном, а Дайки просто любил наблюдать за его умиротворенным лицом. Начавшийся ветер трепал его отросшую челку, длинные пряди лезли в глаза, из-за чего Кагами раздраженным жестом заправлял их за уши, но они все равно надоедливо выбивались.       — Надо сходить к парикмахеру, — недовольно проворчал он, а потом достал из кармана две небольшие заколки и закрепил ими челку, полностью оголяя высокий лоб.       И перед тем, как сказать то, что сказал, Дайки уже мало соображал, думая лишь о том, какой же Кагами все-таки красивый, как и…       — Луна сегодня красивая, правда?       — Опять луна? — нахмурился Кагами, разглядывая принесенные ветром тучи. — Нет никакой луны, дождь скоро начнется. Пойдем лучше внутрь.       В ту ночь Дайки так и не удалось признаться.       Когда они вернулись в спальню, и Кагами принялся целовать его алеющие щеки, слова уже были не важны, а злополучная луна успешно позабылась.       Потому что куда важнее и волнительнее стало ощущение сильных рук на разведенных в стороны бедрах. Вкус мягких солоноватых губ на собственных. И одно дыхание на двоих.       Кагами всегда растягивал его мучительно медленно, наслаждаясь процессом. Играл языком с возбужденными сосками, не забывая и про его твердеющий член. Размазывал смазку по налитой кровью головке. И упивался тихими стонами, которые Дайки был уже не в силах в себе сдерживать.       Ждал, когда Дайки начнет умолять. И он умолял, выгибаясь в пояснице, потому что ловкие пальцы так умело скользили внутри, затрагивая натянутые до предела нервы и вызывая неконтролируемую дрожь в кончиках пальцев, что волна удовольствия стремительно разливалась по всему телу.       И после, лежа в крепких объятиях, слушая тихое размеренное дыхание, Дайки вдруг подумал: может быть признание не так уж и важно? Он ведь может, как и Кагами, действиями показать всю свою любовь, что полыхает в груди.       Но спустя пару дней, он все же решил вновь попытать удачу. В этот раз Дайки подошел к процессу куда основательнее. Выбрал подходящее место и время, которые так и располагали к признанию.       Огромная полная луна серебристыми разводами отражалась в темных водах безмятежного моря, на берегу которого они сидели после изнурительной тренировки в летнем лагере, где в этом году решили провести каникулы их тренеры. Дайки зарылся пальцами на ногах в теплый песок, чувствуя, как внутри него зарождается едва уловимая решимость. Сейчас или никогда, подумал он, разглядывая точеный профиль Кагами, который выглядел точно произведение какого-нибудь выдающегося скульптора.       — Кагами, — тихо начал он, набираясь уверенности. — Луна сегодня красивая, правда?       Кагами ничего не ответил, словно и не услышал Дайки, вместо этого внимательным взглядом изучая его лицо. Долго-долго не отрывался от исследования его острых скул, слегка приоткрытых губ, нахмурившихся бровей и этой крохотной морщинки на переносице.       И в это мгновение к Дайки вдруг пришло понимание, что, кажется, Кагами чувствует все то же самое, что и он. Потому что это понятно и без всяких слов и признаний, потому что все написано на влюбленном лице.       Таком же, как было у самого Дайки.       А потом Кагами словно очнулся ото сна, встрепенулся, и блаженное мгновение рассеялось, ускользнуло, как песок сквозь пальцы. И Кагами свел свои смешные мохнатые брови, обращая теперь взгляд к ночному небу.       — Ага, — почесал затылок он. — Нормальная такая луна. Большая. И в воде красиво отражается.       Дайки не нашел ничего более подходящего, кроме как рассмеяться. Ярко и весело, потому что вот он его Тайга, здесь с ним, рядом и без всяких признаний. Забавный, смешной и совершенно не понимающий намеков.       — Эй, Кагами, — не переставая хохотать, выдал Дайки, затягивая его в медвежьи объятия, — ты в курсе, что ты тормоз?       — Я тормоз? — недовольно проворчал Тайга, возмущенный столь прямолинейным и совершенно непонятным заявлением. — А ну отпусти, и я покажу тебе, кто из нас двоих тормоз!       Но Дайки только затянул его в глубокий, крышесносящий поцелуй, стирая все мысли из головы. И Кагами ответил ему с неменьшим энтузиазмом, так, как умел только он.       Так, как любил Дайки.       И всю эту любовь он постарался вложить в этот долгий, пленительный поцелуй, надеясь, что, может, хоть так Кагами его поймет.       Ведь не настолько же он безнадежен, в конце концов?

***

      Тайге нравился Аомине. Очень-очень сильно нравился. Вообще-то, можно было даже сказать, что он его любит. Рядом с ним, было уютно, как ни с кем другим. Все внутри него расцветало трепетной нежностью, и Тайга утопал в собственных чувствах, стоило Аомине едва коснуться его.       А делал он это очень часто, с хитрой улыбкой наблюдая за его реакцией.       И когда Тайга смотрел в невероятные глаза цвета грозового неба, ему казалось, даже в воздухе начинало пахнуть озоном. И этот аромат стремительно обволакивал его, стирая все мысли из головы, лишая возможности думать, о чем или о ком-либо другом, кроме него — Аомине Дайки.       Утыкаться в шею, губами чувствовать мелкие мурашки и вдыхать, вдыхать, постепенно осознавая, что запах Аомине, за короткий промежуток времени успел стать для него самым любимым.       А еще его руки. Острые скулы. Подтянутое тело. Пухлые губы. И, конечно же, голос.       У Аомине был самый сексуальный голос, который Тайга когда-либо слышал. И если во время обыденных диалогов ему удавалось себя контролировать, то стоило этому голосу сказать что-нибудь пошлое и провоцирующее, и Тайге срывало крышу. Возбуждение волнами овладевало его телом, разгоняя по венам горячее желание, и он уже не помнил, как именно оказывался лежащим под Аомине, который со знанием дела вдалбливал его в матрас.       Жестко. Страстно. До звезд перед глазами.       Как и любил Тайга.       Вообще, он любил все связанное с Аомине, но ему самому говорить об этом не спешил. Считал, что тому это совершенно не нужно, раз сам признаваться он не торопился. Ну а если быть совершенно честным, то просто боялся, что чувства окажутся невзаимными.       К тому же, в последнее время Аомине вел себя очень странно, что не на шутку тревожило Тайгу. Он мог часами не спать ночью, разглядывая потолок; стал чаще отворачиваться от Тайги, словно ему неприятно видеть его лицо; и бесконечно долгие минуты игнорировать присутствие Тайги, стеклянным взглядом смотря перед собой.       Еще и про какую-то луну заладил. Болтал что-то о красоте, даже когда ее и на небе не было. А когда и была, то Тайга, честно, не обращал на это никакое внимание. Зачем ему луна, когда рядом есть Аомине, любоваться которым намного приятнее.       Но может быть сам Аомине так не считал? Точнее, любоваться луной ему было, куда интереснее чем Тайгой?       Эти невеселые размышления подкидывали ему только больше сомнений, в которые Тайга очень сильно не хотел верить. И, чтобы не гадать и дальше, он решил обратиться за помощью к Куроко, который уж точно лучше него бы понял, что происходит с Аомине.       — То есть, Аомине-кун спрашивал тебя, красивая ли луна? — переспросил Куроко, когда Тайга ему поведал обо всех своих тревогах.       — Ага, три раза, — подтвердил он.       — И ты решил, что надоел ему? — вздохнул Куроко.       — Ну а что мне еще думать, если вместо того, чтобы на меня смотреть, он луну разглядывает? — в отчаянии выдал Тайга.       — Кагами-кун, — поучительным тоном начал Куроко, — помнишь ту книгу, которую я тебе давал? Ты ее прочитал?       — Какую книгу? — не понял Тайга. — И причем здесь вообще книга?       — А прочитал бы — понял, — объяснил Куроко.       — Ты издеваешься надо мной? Мне сейчас не до твоих книг, у меня отношения рушатся!       — Ничего у тебя не рушится, Кагами-кун, — закатил глаза он. — А все как раз наоборот.       — Может перестанешь уже говорить загадками? Я не понимаю намеков, — еле сдерживаясь, чтобы не вспыхнуть, попросил Тайга.       — В Японии есть традиция: влюбленная девушка, вместо стандартного признания, спрашивает у нравящегося ей молодого человека, красивая ли луна сегодня. И если он отвечает: «Настолько красивая, что умереть можно» — значит, ее чувства взаимны, — все-таки пояснил Куроко.       — Что за бред? — выдал он первое, что пришло на ум, а следом добавил. — Неужели нельзя просто признаться в любви, чтобы всем все было понятно?       — Не у каждого человека хватит на это смелости, — объяснил Куроко. — К тому же прямой отказ получить намного страшнее, чем не услышать нужный ответ на заданный вопрос.       — Придумают же, — фыркнул Тайга, а потом резко замолчал, медленно, но верно осознание приходило в его тугую головушку. — То есть ты хочешь сказать, что, если Аомине задавал этот вопрос, он хотел признаться мне в любви?       — Совершенно верно, Кагами-кун.       — Вот идиот! — сердце взволнованно забилось в груди. — И какого хрена он решил признаться таким образом? Знает же, что я почти всю жизнь провел в Америке. Откуда мне знать эти традиции?!       Куроко молча пожал плечами.       — Так, — продолжал Тайга, — а раз он не получил от меня тот ответ про умереть и все такое, о чем он мог подумать?       — Наверное, о том, что его чувства не взаимны.       Тайге показалось, что внутри него что-то с треском разбилось. Он, конечно, знал, что Аомине тот еще дурак, но не настолько же! Хотя сам тоже хорош, вместо того чтобы надумывать себе невесть знать что, взял бы и спросил, о какой луне речь.       Не зря говорят, два дебила — это сила, и, кажется, они с Аомине действительно нашли друг друга. Ну вот как можно быть настолько глупыми?       Неужели, после того случая в кладовке ни у одного из них мозгов не прибавилось? Ведь еще тогда было ясно: решать все нужно словами! И жить станет проще.       Поблагодарив и распрощавшись с Куроко, Тайга направился прямиком к дому Аомине, на ходу набирая его номер. После долгих гудков, от звука любимого голоса, Тайга едва там же не растекся лужицей. Но, все-таки, собравшись с мыслями, сумел выдавить из себя два слова, с просьбой о встрече.       Встретиться договорились на баскетбольной площадке недалеко от дома Аомине. Когда Тайга прибыл на место, тот отрабатывал свои бесформенные броски. И, увидев его, Тайга не в силах был отвести взгляд, а все слова, которые он так хотел сказать, объяснить, извиниться, вылетели из головы.       Потому что Аомине был идеален.       Перед тем, как понять, что ему нравится сам Аомине, Тайга сперва влюбился в его баскетбол: доминирующий, агрессивный, разбивающий в пух и прах все прежние понятия о прекрасном, а еще невероятно мотивирующий. Но наблюдая за его игрой сейчас, он наконец понял, что еще тогда, с того самого первого взгляда влюбился не в баскетбол Аомине, а в самого Аомине играющего в баскетбол.       Потому что повтори, кто угодно все те же приемы, даже тот же Кисе, и это зрелище не вызвало бы и тысячной доли того трепета в груди Тайги, который вызывал Аомине. И это всегда был только Аомине, со всеми его минусами и недостатками, со всеми его закидонами и невероятным баскетбольным талантом.       А еще с его согревающей сердце заботой, когда Тайга слег с болезнью. С тихими приглушенными стонами, которые он смущенно сдерживал всякий раз, когда Тайга был сверху. И с уже не такими приглушенными и куда более откровенными, когда Тайга отсасывал ему.       С его любовью поесть (то, что готовил Тайга) и поспать (желательно в теплых объятиях), с его дерзкими шутками и пошлыми словечками, с яркими эмоциями и высокомерными взглядами.       Лишь он единственный смог подобраться к сердцу Тайги, влюбляя в себя без остатка.       Но слова любви почему-то не хотели срываться с Тайгиных губ. Может, потому что были недостаточными, чтобы описать все то, что творилось сейчас у него внутри. Или потому, что Аомине был куда выше обычного «я люблю тебя».       Поэтому, когда Аомине приземлился с мячом на асфальт. Когда сердце Тайги уже в сотый раз сделало кульбит, он подошел к нему с такой довольной улыбкой, что не описать.       Под ребрами защемило нежностью, когда Аомине посмотрел на него и улыбнулся в ответ. И красивее его глаз, была только его искренняя улыбка. И наиболее прекрасной, и ценной для Тайги она была потому, что предназначалась лишь ему одному.       И Тайга уже хотел поцеловать его прямо сейчас, чтобы собственными губами почувствовать, как улыбается Аомине Дайки. Но все же сдержал себя от желанного порыва, поднимая голову к небу. Яркое солнце ослепило ему глаза, и в этот момент Тайга понял, о чем думал Аомине в тот самый день, что чувствовал, потому что…       — Луна сегодня такая красивая, правда? — выпалил он на одном дыхании и замер, боясь сделать вдох или пошевелиться.       Боясь разрушить этот момент.       За секунду в глазах Аомине промелькнул целый спектр эмоций, начиная от удивления и заканчивая осознанием.       Он выпустил из рук мяч лишь для того, чтобы потом переплестись пальцами с Тайгой.       — Настолько красивая, что умереть можно.       Потому что луна действительно во сто крат красивее, когда рядом тот, кого любишь. И не важно, что в этот самый момент этой луны вообще нет на небе, потому что, когда в сердце живет любовь, прекрасным кажется все, что тебя окружает.