(Не)мёртвый суженый

Ко мне ты седмицу тому приходил под ночь и цветы приносил. Руки, уста целовал. Вновь тени дробились мягко во тьме зеркал. Намеченной даты было дождаться невмочь. Ты звал и смеялся: «Жить без тебя не могу, нам нужно навечно души и судьбы скрепить». Вязал на запястье тонкую алую нить, приговаривал, что видишь во мне уж жену. Я согласна была. Дружили мы с малых лет, как горе случилось - мать и отца заменил. Когда выживали из самых последних сил, мы дали друг другу тихий, негласный обет. Но кто-то той ночью вдруг без раздумий убил тебя, моё сердце /горе моё заодно/. Казалось, что вот же - то беспросветное дно, и мир оказался не важен, даже постыл. Но после в реальность воплотился кошмарный сон. Никуда не сбежать, не спрятаться, не спастись. На запястье моё тобою повязана нить, что, милый мой, стала навеки моим кнутом, ведь две ночи спустя явился ко мне под дверь и звал меня милой, хотел целовать уста, хрипел, что ведь я же почти что тебе жена. Стекло скрёб ногтями и выл, как подбитый зверь. От страха не знала, что делать и как мне быть, прорыдала всю ночь, забившись, как кот, в уголок. Ты бранил меня, что не даю перейти порог, что разрезала - дрянь! - любви нашей символ, нить. Но как только заря рассеяла морок и мрак, ты ушёл, и запели снова все птицы вокруг. Никто не поверил: ни враг и ни преданный друг. Один лишь священник молитвы читал в углах. Наказал не бояться: «Ночью не будет его, ведь вера святая изгонит нечистого вмиг, об этом нам пишут в десятках и сотнях книг». Но лишь солнце зашло - вновь заскрипел мой порог. Ты стучался в окно, страшнее, чем раньше, хрипел. «Говорил» о любви, о вере и обо мне. Стояла на месте, от ужаса обомлев, аж дыхание стихло. Остался лишь ветра напев. Щёки ввалились, на скуле до костИ дыра, глаз вовсе не видно, а может быть, их и нет. Снова зловещий твой тот раздаётся смех, что только намедни седую добавил мне прядь. И который уж час не могу совладать с собой; мне бы спрятаться, чтоб не видеть провалов глазниц. Много в кошмарах нам видится страшных лиц, но страшнее всего то, что дано нам судьбой. Вновь до рассвета жалко считаю часы и молюсь всем богам, которых, похоже, нет. Лишь молчанье и мрак меня обступали в ответ, а тени шептали, что мне не дано спастись. Но закончилась ночь. Снова я помощь ищу, и снова не верят, считают - сошла с ума. Что я в здравом уме мысль допустила одна, ко мне на ночь пришла, впрочем, не веря ничуть. Да только когда вновь ногти стекло заскребли, кривая ухмылка исказила гниющий рот, подруга сказала, что краше кладут и в гроб, чем я стала сейчас. «Да там не видать ни зги, зачем же ты смотришь в ту непроглядную мглу? То лишь горе твоё играет ужасно с тобой. Там лишь тьма за окном, капли дождя, ветра вой. Так если продолжишь, то скоро пойдёшь ко дну» - говорила она. Мне стало плохо совсем. Неужто не видит гнилое твоё лицо? Вдруг жизнь оказалась страшней, чем кошмарный сон. Я теперь поняла: мне не помочь уж ничем. Так продолжается больше седмицы мой страх. Мой зловещий кошмар льётся из ночи в ночь. Мне б с места сорваться и убежать бы прочь, вот только находишь меня ты в чужих домах. И с каждой ночью страшней и страшней твой лик. Зовёшь и смеёшься, мол, будешь моей женой. Теперь только черви владеют твоей головой. Слова различимы едва сквозь зловещий хрип. Никто мне не верит, пока исцелюсь все ждут, а я спать не могу, моих больше нету сил... Мой суженый, шепчешь: меня ты всю жизнь любил. /Не/мёртвый любимый,               ты жди,                      я уже                             иду.