а потом он закрывает глаза

      Боль глухо прошивает все тело и Сережа даже не успевает испугаться до конца, так, лишь совсем немного.        Пули пронзают, словно стрелы, и внутри горит пожаром. Держать себя в сидячем положении больше не получается и он переводит взгляд на перепуганного Грома рядом. Поворачивает голову медленно.        У того такие большие глаза напротив, полные слез и лопнувших капилляров. Сережа не держит больше свое тело - падает на чужие колени спиной, а рука инстинктивно тянется к ранению.        Кровь теплая, горячая даже. Быстро скользит по его руке, затекает за рукава. Кажется, она и во рту, железный привкус наполняет рецепторы. Голова ватная совсем.        Гром смотрит на него с паническим страхом. Тело дрожит от боли или еще от чего, дышать тяжело, словно бы кровь даже в глотке. Вдохи выходят мокрыми и громкими.        — У нас… получилось? — выходит вымолвить сквозь звенящую в теле боль.        Игорь поднимает глаза, смотрит по сторонам. Сережа слышит стучащее набатом сердце в своей голове и боится пропустить ответ.        Вокруг все, кажется, горит. Все сломано. Сережа не знает, что было до всего этого. Он не помнит. Он вновь проиграл Птице. Но Гром жив. Хоть и не отвечает.        Он вновь оказался у «руля», стоило пулям коснуться кожи. Он знает, что Птица - трус. Но сам Сережа трус еще больший - он даже знать не хочет, что сделал Птица, пока оттеснил его вглубь сознания.        — Получилось? — выходит собрать силы на еще одно слово.        Ноги начинают неметь, руки тоже. Больно все еще до слез, до нервной тряски, до спертого дыхания. Давно не было так больно. Может, было чуть больнее, когда Игорь избивал его.        Сережа не злится. Совсем. Он знает, что это за все, что делал Птица. За то, что эта тварь придумала и натворила. От одной мысли об этом становится еще больнее, чем от очереди в грудь.        Он виноват. Конечно же. Он не справился с этим чем-то внутри себя. Ни тогда, когда объявился Чумной Доктор, ни сейчас. Не хватило смелости убить себя. Не хватило храбрости побороть чертовщину внутри себя.        Сережа никогда ничего подобного не хотел. Никогда. Он всегда выступал за другое. Он всегда старался быть хорошим человеком, вопреки всему.        Вопреки детству, вопреки Птице в детстве. Он старался. Так чертовски сильно старался быть героем. Всегда принимал удары судьбы, потому что знал, что его старания помогут людям.        Все его слезы, бессонные ночи, кошмары, истощения – у этого всего была цель. Соцсеть, которая помогла бы свободе. Помогла бы демократии. Помогла бы людям.        Это все стало кошмаром наяву чуть позже. Все его старания буквально сгорели и остались лежать горсткой пепла.        Он должен был заложить «Олега». Но не смог. Не смог, потому что Олег был единственным другом. И Птица воспользовался этим. Наебал его так хорошо, что без Грома Сережа этого даже не понял.        Конечно, он заслужил все это. И психушку, и Рубинштейна, и кулаки Грома по всему телу. И даже эту очередь от дрона.        Потому что он и Птица – неделимы, видимо. Потому что не важно, кто Сережа такой и что он сделал. Это не имеет значения.        Значение имеет лишь то, что он не смог справиться с Птицей. С тем, что не поборол это что-то в себе.        Все это – из-за него. Те смерти людей, хоть и не самых хороших. Но людей. Хаос в городе сейчас. Взрывы. Дроны. Бомбы в метро.        Его руками, хоть и опосредованно. Он подвел всех – себя, Олега, Грома, жителей родного города. Птица был с ним всегда, кажется. Или с детства. Он лишь думал, что он исчез навсегда, когда появился Олег.        Но он ошибся. И это привело к таким трагическим последствиям. Поэтому Грома он понимает. И остальных тоже.        Он себя ненавидит тоже. Возможно, больше чем все остальные. Он пытался остановить Птицу там, у Рубинштейна. Голодовкой пытался убить себя. Но это бессмысленно было - Птица всегда просто перехватывал тело и выживал. Оставлял Сереже лишь унизительные вещи вроде насильного купания, встреч с Рубинштейном, оставил и один на один с Громом тогда.        Сережа лишь просил его бить сильнее про себя. Молил убить. Птица смеялся в голове. Не позволил бы. Но боль получить дал.        «Когда все кончится, не возвращай меня в эту больницу», — просил он Грома несколько часов назад.        Тогда, в лодке, под продувающим ветром, он снова был собой. И у него был наконец-то шанс поправить что-то хоть немного.        «Все что угодно лучше, чем быть там», — добавил он.        Верил, что выживет. Верил, что кого-то спасет.        «Я подумаю», — кинул тогда Гром, и страх полоснул внутренности.        Сережа знал, что эта фраза значит. Знал, что его вернут туда. Но он не спрыгнул с лодки, не убежал. Потому что был шанс сделать что-то правильное. То, к чему он стремился всю осознанную жизнь.        Он думает об Олеге, которого увидел лишь на несколько секунд. Он тогда застыл в этой разбитой раме окна, глаза не верили картинке перед собой.        Сережа тогда подумал, что когда они переиграют Птицу, то он сможет наконец увидеть его. Олега, которого не видел столько лет. По которому скучал так невозможно сильно.         Которого оплакать успел в больнице, когда Птица давал быть в сознании. Он снился ему, живой. То такой, каким притворялся Птица, и от этих снов было еще хуже, чем от процедур.        Иногда он снился таким, каким был раньше. Каким он был в детском доме и студенчестве. Снились воспоминания, вечера в тесной квартирке на двоих, обещания вернуться.        От этих снов было хуже всего. От этих снов выворачивало наизнанку, хоть и особо нечем было. От этих снов хотелось удавиться вдвойне. Потому что тогда Сережа верил, что Олег умер.        Иногда он даже верил, что так лучше. Что Олег никогда не узнает, что Сережа (хоть и не сам) сделал с их городом детства. Что Сережа сделал с людьми. С собой. С их общей мечтой.        Сережа утешал себя тем, что Олег запомнил его хорошим и честным человеком. Что Олег умер со знанием того, что Сережа боролся за свободу и права людей. Что Сережа в его голове остался трудолюбивым молодым парнем, сидящим сутками за проектом жизни.        Проектом, который должен был помочь людям.        Но он не умер, Сережа видел. И сердце тогда, в ту самую секунду, сжалось так, что словно бы и остановиться было готово. И Сережа заставил себя отвернуться, потому что нужно было спешить. Нужно было помочь Грому.        Сейчас он жалеет, что не дал себе еще хотя бы секундочку.        Он больше на Олега не взглянет, он знает. Никогда. И не сможет сказать ему все, что хотел сказать. Все, что говорил в потолок камеры, когда был в больнице. Он с чужих колен больше не поднимется.        Сережа знает, что он умирает. Просто знает, и все. Он чувствует смерть, внутри себя.        Игорь сжимает рукой его немеющее от боли плечо и Сережа этого почти не ощущает.        — Да, да, — говорит Гром.        И все напряжение из тела словно бы исчезает. Он чувствует, как слезы тут же наполняют глаза, и это не те, что от боли. Это другие слезы. Это слезы облегчения.        Чтобы повернуть голову, уходят последние силы. В отражении стекла напротив голубые глаза. И он видит, как свои же губы растягиваются в улыбке.        Он, именно он, смог помочь. После этого года Ада на земле он смог сделать что-то.        Памятник ему за это не поставят. Для родного города он навсегда черное пятно. От этого тоже жутко больно, но уже поздно.        Уже ничего не сделать.        И вся боль уходит. И он видит себя в отражении собой, кажется, вечность спустя. Себя, не птицы. Себя без птицы. Впервые.        И он знает, что это все.        Это конец. Не тот, о котором он мечтал. Но тот, который он заслужил.        И умирать, оказывается, так легко, когда знаешь, что это последние мгновения. Сережа знает, что нет никаких семи минут после смерти, когда мозг показывает тебе все важные моменты.        Это было бы хорошо, это было бы так приятно — вот сейчас увидеть что-то, где он — это он.        Но это лишь ненастоящий научный факт, в который верят все, потому что это романтично. Потому что умирать и так ужасно страшно. И без этих семи минут вообще невероятно тяжело.        Но их нет. Конечно, их нет. Да и после года кошмаров вспомнить что-то сложно.        Он надеется, что в этот раз это правда навсегда. Не так, как когда он очнулся после избиения вновь в клетке.        В этот раз он победил. В этот раз Птица проиграл, хоть и вот-вот утащит Сережу за собой.        Он даже рад, в какой-то степени. Все, что было сделано его руками и против его воли (хотя всем вокруг глубоко все равно на это) все равно никак не исправить.        Он к Рубинштейну возвращаться не хочет. «Все, что угодно» — было не про смерть.        И все же она лучше. Может хоть так он сможет вернуть часть долга за преступления вселенной? Отдав свою жизнь?        Сережа не знает. Он успевает лишь подумать о себе в детстве, в молодости. Он успевает лишь прошептать этим версиям себя внутри тихое «простите». Он знает, что они понимают, как сильно он имеет это ввиду.        Может быть, в другой вселенной, все сложилось хорошо. Можешь быть там он тот, кем всегда хотел быть - герой. И если и не герой, то хотя бы не убийца.        Но он в этой вселенной. В этой конкретной вселенной, где он лежит на коленях человека, который избил его не так давно почти до смерти, где он лежит с дыркой в груди, где он умирает.        Мысль о других вселенных сладкая, но он знает, что есть только эта, скорее всего.        И в ней он умрет. Почти уже умер, на самом деле.        В последние секунды он чувствует улыбку на своих губах и руку, что крепко сжимает его плечо. Он умрет собой. Он умрет Сергеем Разумовским.        А потом он закрывает глаза.