Это точно экзорцизм?

      Утро с самого начала не задалось: мать снова завела свою шарманку о том, какой Тушенцов неблагодарный, ужасный и в принципе никудышный сын. И если бы она знала, что он такой именно из-за нее и таких слов в свою сторону, то она бы просто не поняла и ещё сильнее убедилась в своих словах. Но как же Руслану... Похуй?       Вот на что было не похуй, так это на новенького паренька в их маленьком городе. Тут население дай бог шестьсот человек, так что не заметить появление рыжего и реально симпатичного парня было трудно. Так он ещё и достаточно юн, свеж и молод: на вид лет шестнадцать вообще. Кажется, что Руслан влюбился, совершенно не зная человека. Хотя тут уже не кажется, ведь когда кажется креститься надо, а оно не помогло.       Ладно, Тушенцов благодарен своей конченой матери. Спасибо всем несуществующим богам, что она так помешана на религии и церкви, что не просто по воскресеньям ходит, а каждый день! Руслан уже не уверен в том, что она туда ходит для служения Богу, а не для того, чтоб этот блядский батюшка с пузом, набитым за счёт таких фанатиков, после службы оттрахал ее прямо в стенах церкви. И ведь как не стыдно: ведь сам глаголит о том, что любое матное слово — грех. Но при этом, когда он из раза в раз кончает в очередную фанатичку, начинает сквернословить и зря призывать бога своими грязными: «Блядь, да простит Вас Бог». Но это уже не его дело, Руслану плевать, что там происходит в этих стенах из плинфы, изнутри покрытых фресками, золотыми иконками и мозаиками. Не плевать стало совсем недавно, с тех пор как он узнал, что тот рыжий худощавый парень — это юноша, которого прислали из области к ним в городок для прохождения практики. Практики помощником священника. Помощником этого ублюдка, что трахает его мать после службы. Помощником того ублюдка, кто трахает всех одиноких женщин, что после ухода их мужей из семьи, или из жизни, нашли свое утешение в церкви.       Руслану хотелось плакать, ведь таких наивных женщин было больше пятидесяти, а среди них — его мать. Как бы он ее ненавидел за выкидоны в его сторону, он все равно переживает. Ведь мать свято верит, что Бог и этот батюшка — действительно спасение. Да какое там спасение, когда главный демон — сам священник. Дьявол в стенах церкви, что воспевает молитвы Богу, а после этого безбожно ебет верующих. Блять, этот ублюдок своим маленьким и чуть пухлым членом, с почти фиолетовой головкой, трахает его мать. Интересно, а этого рыжего паренька он тоже трахнет? Тушенцов ничуть не сомневается, ведь эта тварь — беспринципный, безжалостный ублюдок, у которого нет ни моральных, ни духовных ценностей.       Если этот священник посмел хоть глаз на бедного юношу положить, то Руслан выколет ему его блядские глазёнки. И это не будет грехом, это будет героическим поступком. Героическим поступком, за который могут посадить. Посадить шатена. Не ублюдка, что нагло пользуется доверием женщин для личных целей, грязно и мерзко насилуя их. Хотя, если эти «жертвы» сами не против и сами жаждут этого? Бред, мерзость и изощрения. Руслану уже жалко Бога, ведь все они так грязно измываются над верой в него, когда во время секса кричат «Боже!»       Мать вновь пришла с церкви счастливая, сытая, хоть и не ела ничего, кроме того белка, что надрочил ей в рот жирный уебок. Руслану плевать, он даже знать не хочет ничего об этом, ему интересно только:       — ...Сегодня с батюшкой был ещё и тот юноша, кажется, отец Данила.       Даня, значит.       — ...Молод ещё, всего восемнадцать ему, с Санкт-Петербургской духовной семинарии прислали, — продолжает свой рассказ мать. А Руслан впервые слушает внимательно. На ус мотает каждую мелочь, что касается этого отца Данилы. — До сентября месяца у нас тут будет. Отныне на каждой службе присутствовать будет.       Тушенцов с кайфом бы и сам пришел, но только его от одного только вида белых стен колотит. От злости и омерзения. А от этого запаха свечей, огня, пота и спермы — наизнанку выворачивает. Он не хочет находиться даже на расстоянии трехсот метров от церкви. Это здание уже давно перестало быть церковью, скорее сборищем сектантов, которых возбуждает этот мерзкий запах и когда за ними наблюдает их любимый Иисус с икон. Ах, да, и ещё множество святых. Видимо, Руслан не знает ничего о самых странных фетишах у людей.       Руслану ещё в детстве поставили синдром Туретта, мать пыталась с этим свыкнуться, даже вылечить. Но со временем привыкла и она, и Руслан. Оба уже даже внимания не обращали, а жестокие дети перестали обращать внимание только тогда, когда и сами выросли вместе с парнем. Мать сама довела до того, что в свои девятнадцать Руслана пиздец дёргает. Такие приступы накрывают, что он сам боится за себя. А вместе с приступами ещё и приступы эпилепсии накрывают. При таких случаях, когда приступ с приступом мешаются, Тушенцов думает лишь о том, как бы это наконец прекратилось. Вместо нужной помощи, как в детстве, мать уходит в церковь и ставит очередную свечку.       Руслан ненавидит отца за то, что съебался от них. Отец виноват в том, что своим уходом довел мать. Руслану было плевать на отца, но не плевать на мать. А та переживала этот уход очень тяжело. Именно из-за отца мать и нашла спасение в церкви, в вере, в батюшке. Именно отец виноват в том, что его мать трахает жирный священник в стенах церкви, где восемнадцать лет назад крестили Руслана. Он же и крестил, блять. Забавно получается, что куда не плюнь — везде виноват батюшка с маленьким членом, который так нравится женщинам.       План был надёжнее любых швейцарских часов, надёжнее самого крепкого металла, надёжнее, чем вера бедных женщин в Бога и помощь батюшки. Руслан свои тики больше не сдерживал: он совершенно спокойно давал им волю, из-за чего к простым дерганьям ещё и звуки неясного характера прибавились. Мать впервые услышала такое и Руслан готов поклясться, что ее лицо — самое смешное, что он видел за последнее время. Женщина быстрее скорости света выбежала из дома; Руслан знает, что она побежала не просто подальше от сына, а за священником. Ведь Руслан не просто так полночи провел за изучением сатанинских молитв.       — Ох, батюшка, горе у меня! — мать на колени падает с громким звуком и в ноги кланяется. Голову приподнимает и ещё одну пару ног видит. — Отец Данила! Помогите, Бога ради! Сыночка мой, Руслан, горе мое! Демоны, батюшка, демоны вселились, никак иначе!       А священник бороду свою поглаживает, черный подрясник теребит своими толстыми пальцами. Он привычным низким тоном велит той встать, а сам к помощнику поворачивается.       — Данила, ты прости, что на первой же неделе твоей практики ты сталкиваешься с одержимыми, но тебе придется со мной пойти.       А у Кашина земля из-под ног уходит. Он и так не рад был в такую глухомань поехать и слушать слезливые мольбы местных фанатиков, а тут ещё и обряд экзорцизма. Он его не сам проводить будет, слава Богу, но даже присутствовать при нем — ебать страшно. Да простит его Господь Бог за сквернословие, но иначе Даня не может выразить все свои эмоции.       Данилу по дороге до дома этой несчастной трясет. Ему очень страшно. Даже теплая рука батюшки у него на плече, что после переместилась на талию, ни капли не помогала расслабиться, а только наоборот — делала ещё хуже. Даня даже от матери родной прикосновений не любил, а от этого мужчины, о шалостях которого он уже наслушался, тем более. Проблема ведь не в том, что он мужского пола, а в том, что он очень мерзкий и рыжему не хочется стать жалкой игрушкой в больших руках мерзавца.       Кашин почти сознание потерял от стресса и страха, которые получил на пороге этого дома. С самого открытия тяжёлой двери послышались те неясные и неразборчивые звуки, что издавал одержимый. Боже, спасибо, что «лечением» будет заниматься священник, а он так, рядом постоит.       Стоило рыжему оказаться в комнате, где на широкой кровати лежал шатен, что весь выворачивался, лицо которого перекосило: глаза закатились, левую часть парализовало, а изо рта, что раскрыт максимально широко и правый уголок кверху поднят, доносятся те самые пугающие звуки. Данила с сочувствием оборачивается на мать и выводит ее из комнаты, лишь бы самому выйти отсюда хоть на минутку. У самой двери батюшка его разворачивает и говорит, что сам поговорит с женщиной.       — Я успокою эту несчастную, а ты, Данила, малец способный, так что справишься пока сам, — кладя руку на плечо, говорит мужчина. И с каждым его словом Даню снова и снова покрывает мурашками от страха. — Прочти отчитку, если не поможет, то другую прочти. Читай до тех пор, пока парень этот не излечится.       — Но ведь у меня нет благословения на это!       Кашина даже слушать не стали. Священник перед носом дверь закрывает, а Кашин боится развернуться. Он книгу с молитвами к груди прижимает и кругом поворачивается. На бесноватого смотрит, а тот лежит спокойно, больше не дёргается, и тут уже семинарист ничего не понимает.       — Отец Данила, вы своей очаровательностью смогли на время утихомирить беса, — с ноткой наивности в голосе говорит Тушенцов. Он ложится на спину ровно, и тут уже рыжий видит бугорок на штанах чужих. Нет, ну... Парень молодой, внезапный прилив крови к члену это ведь нормально. — Вы же поможете мне избавиться от этого дьявола?       Вот только вместо того, чтоб иметь в виду хоть намек на так называемого дьявола, Тушенцов на штаны свои указывает. Блять, там изгоняй не изгоняй, а дьявола из шатена не изгнать. Руслана из себя самого изгнать. Одержимый приспускает штаны с нижним бельем по колено. Ровно в этот момент в комнату заходит батюшка. Он сначала и не замечает того, как лежит одержимый, хотя он его должен интересовать в первую очередь. А только после того как рыжего по плечам погладил своими толстыми и грязными руками, на лежащего смотрит. Взгляд косой обратно к юноше возвращается.       — Отец Данила, я ни разу не встречал таких случаев, когда дьявол — чистая похоть и страсть, — батюшка свою бороду поглаживает, стараясь на шатена не смотреть. Тот, как только священник в комнате появился, вновь задёргался в припадке, будто и в правду одержим: даже неверующий поверил бы. — Я знаю, боишься, но это твой долг: помочь несчастному избавиться от дьявола внутри него. Любыми методами.       Батюшка будто в страхе комнату покидает, громко дверью ляпая. Тушенцов вновь успокаивается и прекращает свой театр. Привстает на колени на кровати мягкой, за подрясник юношу тянет к себе. И только стоя на коленях на кровати они примерно одного роста. Данила старается глазами не пересекаться с Тушенцовым, голову отворачивает, да только он за подбородок аккуратно так берется и к себе голову разворачивает. Там уже Кашина никто не спрашивал, чего он там хочет или не хочет.       — Отец Данила, вы просто богоподобны, — Руслан старается смех сдержать, ведь его лицо нужно было видеть: щёчки красными вмиг становятся, а голубые глаза округлились и, кажется, впервые с его карими пересеклись более, чем на пару секунд. — Вы вроде Богу служите, помогаете грехи отмаливать, но при этом сами и доводите до того, что к вам можно испытывать исключительно порочную страсть.       — Руслан, что Вы...       — Помогите же отмолить мои грехи, отец, — Тушенцов одним уголком губ ухмыляется и за тот же подрясник тянет на кровать рыжего. Сам садится и заставляет сверху сесть ещё и ничего не понимающего юношу. — Милостивый отец, помогите мне удовлетворить потребности дьявола внутри меня, чтобы он ушел из моего тела.       — Руслан, я не смогу изгнать из Вас дьявола, — Кашин принял игру шатена, он все равно уже с макушки до самых пят в дерьме. Все равно придется это сделать, потому что он уже и сам хочет: Руслан действительно красивый парень, а то, как восхищённо он бегает глазами по его телу — нечто изощренное, горячее и... У Дани не хватает слов. — Невозможно изгнать того, кем Вы являетесь.       — Данила, своим великолепием Вы заставляете меня смущаться, — откровенно лжет Руслан, что юноша прекрасно понимает. И ведь лжет не о чужой красоте, а о том, что смущается. Смутить Тушенцова — нечто непостижимое, невероятное. Он пальцами ползет под подрясник, под штаны, где двумя пальцами через ткань трусов поглаживает задний проход.       — Ох Руслан, Вы будто падший ангел! — Кашин чисто машинально под чужими ласками в пояснице прогибается. Те, хоть и абсолютно неправильны, но такие приятные, что рыжий не может себе отказать в том, чтобы наслаждаться ими. — Мне точно придется прочесть молитву, дабы изгнать хотя бы часть этой сущности!       — Прочтете, пока на моем «кресте» будете распяты, отец Данила, — все-таки вырывается изо рта у Руслана. Он правда старался не говорить ничего такого, но рядом с юношей себя контролировать очень сложно. — Извините, милостивый отец...       — Бог простит, а Вы трахнете, — резко выпаливает молодой семинарист, от чего у Тушенцова рот раскрывается буквально. Он ожидал чего угодно, но только не услышать такое от верующего человека, тем более батюшки. — И не смотрите так. Думаете тому батюшке можно Бога вспоминать во время плотских утех, а мне нет? Поверьте, Руслан, была бы моя воля — я бы отчислился с семинарии и съебал бы со страны в принципе.       — Почему же со страны, а не просто в другой город? — Руслан пытался предположить, что может с религией связанное что-то. Однако чужой ответ ошарашил.       — Религия таких как я в принципе не терпит, а законодательство тем более, — юноша чуть проехался по вставшему члену, губу нижнюю закусив. Только это и помогло разобрать, о чем он вообще говорит. — Руслан, не хотите после изгнания из Вас дьявола со мной? Вы же, я так понимаю, такой же.       — Ох, отец Данила, я не такой же, я хуже, — Тушенцов резко опрокидывает парня спиной на кровать, а сам на коленях стоит меж аккурат раздвинутых ног. В первую очередь с себя одежду скидывает, а только после, когда его тело голубые глаза изучить успели, уже и с юноши снимает. — Могли бы мы перейти на ты, милостивый отец?       — Давно пора, — Кашин за шею на себя тянет, в поцелуй втягивая. Своими губами чужие прихватывает и сминает, сжимает несильно, зубами цепляет — по полной отыгрывается, просто чтоб не казаться неопытным, ведь он действительно ни разу не целовался. Даня с девочкой за руку один раз в жизни держался, так и то с сестрой было. — Распятие на твоём «кресте» будет такое же неприятное, как распятие Христа на реальном кресте?       — В конце концов, мой член не такой большой, как животворящий крест, а гвоздями тебя приковывать точно не будут, — Тушенцов по великолепным изгибам тела под ним руками гуляет, изучает каждую впадинку, особенно полюбились ему галифе на бедрах. — Даня, твоя красота подобна божественным творениям.       — Умоляю, завали ебало...       — Не сквернословь, дьявола внутри это только сильнее заводит, — шатен сначала оставляет рыжего лежать на кровати нагим, пока маленькую бутылочку лубриканта искал по ящичкам, а после резко свое прежнее место занимает. Резким поцелуем в губы впивается, немного нижнюю губу прикусывая. Времени зря не теряет: на ощупь крышку вверх тянет, на пальцах гель греет. — С тобой и без демона столько смертных грехов нахвататься можно, блядь.       Рыжий еле различимо краснеет, лёгким румянцем покрываясь, голову отворачивает. В это же время Тушенцов мокрый поцелуй на щеке оставляет, палец указательный к девственному колечку мышц подставляя. Хотелось уже толкнуться сразу тремя пальцами, только ими довести до белого каления, но нельзя. Запретный плод сладок, но Руслан не животное и сладкое не так уж и сильно любит.       — Что, даже отчитку не прочтешь? — усмехается Руслан, когда кончиком пальца вход сжимающийся поглаживает. — Давай, ты сюда на службу свою пришел. Читай, пока я тебя своими пальцами растягиваю.       — Заклинаю вас вселукавии злоначальници, проклятие бесове, иже аще кто есте, и елико вас есть, иже обавания ми чародействы, и злотворными деянии присвоеннаго вам человека приведении бывшее, — первый палец на одну фалангу внутрь проникает, на что семинарист случайный стон роняет. Сжимается сильно, не давая дальше проникать инородному телу, но от руки, что бедра поглаживала успокаивающе, расслабляется и позволяет до самого основания пальцу проникнуть. Тихое «Продолжай» на ухо получает, прокашливается, и действительно продолжает: — Человека сего Руслана: люто обуреваете, мучите, и озлобляете...       Тушенцов пальцем внутри крутит, немного сгибая, вынимает и немного резко обратно толкает. За чужой реакцией в это время наблюдает: не дай Бог ещё больно сделает случайно. Чувствуя, что стенки внутри больше не сжимаются болезненно, аккуратно средний палец добавляет, медленно и не торопясь. Каждый миллиметр, каждая фаланга все сильнее и сильнее растягивает, от чего Кашин в тексте путается, забывает, замолкает — лёгкий шлепок получает.       — Тако да от ны с всеми волшебствы и чародействы вашим отбежите от него, и к тому никакоже николиже к нему возвратитеся... — Данила на стон срывается, когда шатен уже два пальца сгибает и чуть дальше проталкивает. В Тушенцове точно нет дьявола — он сам адское отродье. Он чистое сочетание похоти, страсти и безумия. Того безумия, что заставляет кровь в венах сворачиваться и мыслить иначе, совершая страшные грехи. — Руслан, я не могу эту хуйню нести!       — Не сквернословь, ты же священнослужитель! — Тушенцов пальцы сгибает, из-за чего Даня оглушительно громко стонет. Парню даже показалось, будто в коридоре тяжёлые шаги послышались. Или не показалось? — Напоминаю, что чем больше ты сквернословишь, тем сильнее дьяволу хочется тебя оттрахать без капли сожаления.       — Называй все своими именами, дьявол, — недовольно отвечает юноша, а потом стонет громко: Руслан третий палец протолкнул на одну фалангу. Боже, Даня уже чувствует себя слишком переполненным, будто наизнанку сейчас вывернет. В интернете явно пропускали часть с неприятными подробностями, а описывали их «легким дискомфортом». — Стой, не вставляй пока дальше!       Шатен покорно останавливается и ждёт, пока добро дадут. В это время губами на всем теле лёгкие бабочки-поцелуи оставляет, стараясь изо всех сил отвлечь от реального дискомфорта. Голубые глаза зажмурены, тонкие розовые губки сжаты — Руслан даже представить боится, насколько это неприятно. На всякий случай немного больше геля добавляет, а с лёгким одобряющим кивком, плавно до самого конца вставляет все три пальца разом. Тугие стенки сжимаются вокруг них, а сам рыжий задыхается от переизбытка эмоций.       — Блять, Руслан... Странно... Непонятно... — руку на самый низ живота, почти на лобок, укладывает, дышать равномерно пытается. — Ахуенно...       Данила в карие глаза смотрит, а те серьезные такие, сосредоточенные, что Кашин скулит тихо. Но от Тушенцова ничего скрыть нельзя, он этот тоненький голосок услышит даже если оглохнет. Боже, у Данилы такой ахуенный голос, что Руслан готов вместе с матерью ходить на службу, если он будет там читать молитвы или воспевать на всенощной службе. Он не сдерживается, пальцы наполовину вытаскивает и резко назад толкает их, задевая кончиком среднего пальца простату. Вот тут уже семинариста дугой гнет, а из уст вылетает стон протяжный и громкий. Теперь Руслан уверен, что шаги в коридоре — не галлюцинация. В комнату буквально врывается батюшка, руками за дверь и стену держится и непонимающим взглядом на представившуюся ему картину смотрит.       — Батюшка, все хорошо, я.. — Даня даже не знает, как тут оправдываться. С другой стороны, он сам говорил, что нужно любыми методами помочь. — Дьявол потребовал тело девственно чистое и невинное, а юными девушками пользоваться...       — Да, молодец, Данила.. — священник бороду чешет и все ещё сурово спину Руслану прожигает. Тот разворачивается не полностью и в ответ мужчину взглядом не менее строгим окидывает. Блять, либо ему показалось, либо батюшка ревнует и злится, что не он первый этого прекрасного и чистого тела коснулся. И слава Богу, ведь Руслану хотя бы не игрушка для секса нужна, он хотя бы о состоянии партнёра беспокоится. — Я пойду, мать несчастную.. Пойду.       Мужчина уходит и громко дверью ляпает, а Тушенцов даже не хочет обсуждать произошедшее: пальцами активнее двигает, все время простату задевая. Пальцы старается развести по разным сторонам, расширив узкое пространство. Он не торопится, как бы не хотелось, как бы уже стояк не поджимал, как бы не казалось, что яйца сейчас лопнут. Юноше делать больно не хотелось, ведь слишком он хороший, почти светится от своей святости и чистоты: даже стыдно лишать его этой невинности. Руслан знает, что в их доме слышимость хорошая, а тут юный священник стонет громко на его пальцах, извивается и позвонками еле слышно хрустит. Каково же сейчас матери, которая сыночке про этого юного рыжего батюшку в их церкви рассказывала, а сейчас его голос не на службе слышит, а его стоны у себя дома. Какого же тому ублюдку, что руки распускал и явно покушался уже на девственную дырочку семинариста. Пусть этот жирный ублюдок хуйца у Руслана соснет, ведь первый и единственный, кому Данила отдался — это он. Первый и единственный, кто всю любовь отдаст через секс — это Руслан.       Руслан такой же огромный болт клал, как и собственный член. Он не самовлюблённый, тем более собственный половой орган с другими не сравнивал никогда: член как член, чего его сравнивать с другими? Вот только на лице Кашина весь спектр эмоций красуется, он на грани того, чтоб не начать Богу молиться.       — Ты не просто дьявол, ты сам Люцифер... — и Данила сейчас не только о размерах чужих. Да, страшно, что не вывезет, ведь выглядит довольно внушительно, устрашающе даже, будто с тщательной предварительной подготовкой все равно не сможет войти. Тушенцов сейчас выглядит действительно невероятно, будто сам Люцифер — падший архангел, что был одним из самых красивых существ, созданных Богом. Он даже такой же сверхъестественной скоростью обладает: в одно мгновение пальцы из кольца мышц разработанного выскальзывают и за бутылек геля хватаются. — Руслан, поклянись, что будешь аккуратен.       — Богом клянусь, отец Данила, — с усмешкой отвечает Тушенцов, медленными движениями распределяя смазку по органу своему. Растирающими движениями от головки до основания проходится, в это же время ногу чужую за колено чуть вбок отставляет. — Главное не сжимайся сильно, а то и тебе больно будет, и у меня член сломается.       Кашин все усилия прикладывает, чтобы расслабиться, но от одного только осознания, что это достоинство в него войдёт, скорее всего, до конца... Страшнее стало, когда крупная ярко-розовая головка из поля зрения пропала, утыкаясь в сжавшиеся мышцы сфинктера. Даня потерял всякую уверенность, даже тот факт, что его тут двадцать минут готовили по полной программе, ни капли не спасал от тревоги. А если все равно будет больно, вдруг реально порвет?       — Данил, расслабься, — просит Тушенцов, широкими ладонями по всему телу проходясь. Он старался найти какое-то чувствительное место на худощавом теле, дабы расслабить юношу. — Клянусь, больно не будет, только немного неприятно в начале. Да чтоб моя душа в адском пламени горела, если я тебе больно сделаю!       И Данила доверяется в чужие руки полностью, расслабляется, делая глубокий вдох. А Руслан продолжает руками по телу гулять, правую руку медленными и плавными движениями спуская к собственному органу. Придерживая у основания, в заметно расслабленную дырочку головку вставляет, а дальше к задушенным стонам прислушивается: рыжий на каждый миллиметр отзывается так, будто вот-вот случится что-то. И случается: одержимый в действительности будто одержимым становится — чисто рефлекторно резко толкается до середины.       — Черт, мудак! — громко то ли стонет, то ли кричит семинарист, чувствуя, как его внутренности будто наружу выворачивает. Боль, несравнимая ни с чем, по всему телу ударами тока расходится. — Ты обещал..!       Тушенцов же в себя приходит от того, как девственные стенки плотно член сжимают, почти так же больно, как если руку в кипяток опустить, но Дане сейчас точно хуже. Совесть под дых бьет: он не просто обещал, он клялся. Клялся, что ни за что на свете вреда парнишке не причинит, а в итоге под ним лежит Данила с лицом вселенского страдальца. И ведь не просто так, ему же наверняка действительно больно.       — Молчи, — строгим голосом указывает Тушенцов. Сам не понимает, зачем сказал так, ведь в голове уже огромная ода о любви и мольба о прощении, а на выходе получилось одно суровое и неприятное «молчи». На ум пришла светлая мысль, но Руслан не уверен в том, что Данила одобрит ее. — Прости, ангелок, видимо реально бес вселился..       — Ты мне больше нравился, когда не звал меня ангелом божьим, — спустя время отвечает Даня, когда боль с большей части улетучилась. Неприятно тянет всё ещё, а края дырочки буквально пульсируют и сжимаются вокруг горячей плоти, что оба чувствуют. Руслан уж было думал, что можно наконец начать, но семинарист стонет болезненно, шипит и царапается, ярко-красные полосы на плечах оставляя. — Да погоди же ты, деспот!       — Блять, с тобой реально крышу срывает, будто дьявол кожу рвет и через нее в тело забирается, — жарким шепотом опаляет чужое ухо Тушенцов. Руки по бокам от головы выставляет, а потом на локти становится, чтоб ближе к чужому лицу быть. Плечи саднят, он боковым зрением пытается причину выявить и усмехается, ведь только он говорил о том, что дьявольская сущность через кожу прорывается, как тут Данила ему плечи терзает. Губой случайно нижнюю губу рыжего задевает, после чего на голубые глаза взгляд поднимает, а те уже на него смотрят. Смотрят с такой... похотью и желанием, томлением и страстью, ожиданием и...кажется, любовью. — Кажется, я понял, что же это за демон заставляет мое сознание туманом плотным закрываться. Отец Данила, как Вас пустили в стены с изображениями святых на стенах, когда вы не божий проповедник, а дьявольское отродье?       — Кто бы говорил, — Кашин от губ до карих глаз бегает взглядом: близость пухлых губ кажется такой запретной и недоступной, будто все адским пламенем будет пылать, если он осмелится поцеловать их. — Хватит уже тянуть, можешь двигаться, только...       Сказать не дают, потому что Тушенцов по огоньку в глазах все желания увидел, страстным поцелуем впивается в чужие губы. Они сладкие такие, что ему кажется, что эта сладость пьянит сильнее самого крепкого виски, приторнее послевкусия от того же виски. Нижнюю губу прикусывает, а потом языки переплетает. Пока те танцевали свой страстный танец жаркой любви, Тушенцов членом толкается глубже. Ненадолго задерживается, а потом начинает медленный темп выстраивать. Поцелуй наконец разрывается, а тонкая ниточка слюны все никак не хочет разрываться. Данила языком ее разрывает, стон довольно громкий по комнате разносится: Руслан начал темп набирать, головкой задев чувствительную точку внутри.       — Ох, черт, Руслан... Ещё, пожалуйста! — цепкие пальцы вновь за плечи хватаются и ногтями впиваются, оставляя за собой глубокие полумесяцы и кое-где царапины почти кровавые. Он понятия не имел, что это сейчас было, но было до чёртиков приятно, хотелось ещё, хотелось лезть на стену, по кровати метаться. Видимо, надо было узнавать о сексе однополом побольше. — Ты реально дьявол!       — Я дьявол, которому ты в данный момент молишься и зовёшь, чтоб оттрахал, — ушную раковину жарким дыханием опаляет, сильнее и глубже входя. Настолько сильнее, что Данила даже вверх по смятой простыни проезжается спиной. Рот приоткрывается, на выдохе стон гортанный вырывается, стоило Тушенцову вновь толкнуться глубоко и точно по простате. — Я тот дьявол, из-за которого ты захочешь предать свою веру и уйти со мной под руку куда угодно, лишь бы подальше отсюда.       — Толкай свои речи после секса!

***

      Батюшка же мать в зале находит и на диван рядом усаживается. Руку свою ей через плечо перекидывает и поглаживает. Своими толстыми пальцами сжимает немного, ближе к себе придвигая. Мать в плечо ему утыкается носом, вдыхая въевшийся аромат свечей, огня и пота. Басом говорит о том, что Данила хоть и юный совсем, но вере преданный, с таким случаем точно справится. И женщина верит, что все под контролем, что ее сыну станет лучше, когда демон изыдет из его тела. Она была уверена, пока сквозь тонкие стены не доносится громкий стон. Стон. Крик. Руслан. Стон. Стон. Скрип. Дьявол. Она свои глаза, что от шока раскрылись шире блюдечек у нее на кухне, поднимает на священника. Мужчина стыдливо взгляд отводит в пол, а сам краснеет, но не от стыда, а от гнева, ревности, зависти — всех грехов, что жестоко караются.       — Батюшка, вы уверены, что...       — Все под контролем, — сам себе врёт священник. Руку сжимает сильнее, а на лице желваки ходуном ходят и брови к переносице сдвигаются. Мужчина же действительно глаз на своего юного помощника положил, уже почти смог приблизиться к столь сладкому и запретному плоду, но этот блядский парнишка, который сейчас втрахивал Данилу в свою постель, что скрипит на весь дом... — Это необходимая мера, это не грех, что оба юнцы ещё, да и парни. У дьявола нет пола, так что фактически, с твоим сыном все хорошо, он нормальный.

***

      Руслан ненормальный. Он не мог быть нормальным, когда по одной земле с ним ходит рыжий семинарист, который в самое сердце запал. А как же эго тешит то, что он добился своего: тела и души Дани. Душа, к сожалению, пока на задний план отошла. На первом плане сейчас его действительно великолепное тело, что нельзя сравнить ни с какими греческими богами, что своей красотой известны: изящные, гладкие, длинные ноги разведены в стороны, дабы Руслан мог толкаться в уже не сжимающуюся дырочку; рыжие пряди, разбросанные по всей подушке, ярко-голубые глаза, стройное, в действительности богоподобное тело, особенно этот изгиб талии...       Тушенцов устал держать его ноги, дабы он не сводил их и не упирался своими ебануто острыми коленками ему в ребра. Хотелось касаться, гладить, сжимать, возможно даже шлёпнуть. Да только хрен сделаешь хоть что-то: стоило ладонь убрать с внутренней части бедра, так он уже обратно его сдвигает. Член с громким хлюпом смазки выскальзывает из растраханной дырки, шатен чуть назад отодвигается и теперь в его комнате слышны только попытки двух парней отдышаться. Даниле дают буквально минуту, чтоб расслабиться, дыхание в норму привести, а потом переворачивают на живот. Бедра кверху резким движением задирают и чуть ощутимо поглаживают молочную кожу. Данила не успел даже на локтях приподняться, как падает обратно: Руслан по самые яйца за один толчок врывается внутрь. Он не изверг и не дьявол, желающий крови и страданий, он ждёт немного, пока Кашин перестанет задыхаться от резкого проникновения.       — Прости, слишком соблазнительный вид был, — оправдывает свою несдержанность одержимый, начиная плавные, пока что медленные движения. — Стенки твоей..       — Ебло завали и двигайся!

***

      — Святой отец, я могу ошибаться, но... Мой сын... Занимается сексом с отцом Данилой? — женщина со страхом спрашивает это, ведь звучит как бред. У нее же нормальный сын, почему тогда он прямо сейчас трахает парня? — Это точно необходимая часть?       — Данила точно знает, что делает. Он ещё юн, но точно профессионал в своем деле. Если он решил, что дьявола можно изгнать или ослабить именно таким методом — ему стоит довериться.       — Ах, Руслан, да, сильнее! — слышится с комнаты сквозь стены, из-за чего взрослые краснеют от абсурдности и стыда. — Черт, глубже!       — Батюшка, я сомневаюсь, что это похоже на экзорцизм..       — Да заткнись уже, нормально все у них! — священник пощечину отвешивает женщине, ведь та уже знатно нервы вытрепала. Он как мог прогонял из головы это, дабы не думать даже об этом, а она все капала и капала на мозги своим блядским сыночком. Была бы у него возможность — спихнул бы парнишку с Данилы и сам пристроился. — Перед Богом покаешься после за свои мысли грязные. Ты если в добросовестность своего сына не веришь, так хоть не позорься, думая, что священнослужитель будет так бессовестно грешить!

***

      Тушенцов ладонями крепко обхватил ягодицы чужие, чуть сжимая и раздвигая их, наблюдая за тем, как член пропадал в заднем проходе. Сам уже почти гортанно стонет от наиприятнейшего чувства плотности чужих стенок. Данилу до истинного греха доводит своей рукой, что на члене его устроилась давно уже. Почти в темп толчкам собственным надрачивал чужой орган, заставляя наконец выплеснуть теплое семя на простыни. Сам Руслан выходит сразу же, как Кашин кончил, и додрачивает на задницу подставленную. Сверху валится на юношу и весом придавливает к постели.       — Отец Данила, я чувствую, как демон покинул мое тело благодаря тебе, — устало шепчет в ухо шатен, оставляя мокрый поцелуй на ушной раковине, а после за ухом.       Рыжий ничего не отвечает, ведь просто не может найти сил на это. Он кряхтит от тяжести над ним, и Тушенцов сползает на место рядом. Шатен в потолок смотрит и обдумывает слова юноши под боком: готов ли он сбежать вот так внезапно с тем, в кого влюблен не так долго? Хотя кому не похуй? Матери — абсолютно похуй, ей жирный ублюдок с их церквушки в разы важнее, а его член так даже больше, чем сам священник. Даже если с Даней у них ничего не получится, то все равно в этом варианте перспектив больше, чем если остаться здесь.       — Я хочу уйти с тобой, куда, блять, угодно. Главное подальше отсюда, возможно, и из-за того, что с тобой, — внезапно выпаливает Тушенцов, когда в комнате настолько тихо стало, что ни своего, ни чужого дыхания не слышно. В комнате гробовая тишина, что очень некомфортно и по ощущениям будто случится что-то с минуты на минуту, будто в фильмах ужасов. — Данил?       — Да просто я в шоке с того, что ты так буднично решил свалить... Руслан, ты уверен? Я сам ещё не знаю куда хочу, а ты уже готов, — Данила искренне недоумевает, ведь звучит как бред. Может шутка? Потому что в реальности звучит действительно как простая шутка. Однако на лице Тушенцова ни улыбки, ни насмешки — он абсолютно спокоен как удав. — Реально не шутишь?       — Богом клянусь, что не шучу! — говорит Руслан, вызывая этой фразой смех. Самому смешно становится, ведь это все реально больше похоже на абсурд, а не на реальность. — Может, хотя бы неделю ещё? Чтоб и ты решил, куда хочешь, и я хотя бы подготовился.       На том и решили, что хотя бы неделю подождут. И это уже начало обретать здравый смысл. Руслан всю неделю мать свою игнорировал, ведь несмотря на то, что благодаря ее дурости он с Даней хотя бы познакомился, но это не оправдывает ее глупости. Эта вера убила его мать. У Тушенцова нет мамы, у него есть соседка по дому, помешанная на религии. У Руслана нет матери, а у его соседки по дому нет сына. У женщины вместо сына теперь многочисленные книги: Библия, Новый Завет, Богослужебная; миллионы иконок с различными святыми, чьи имена она запомнила легче и быстрее, чем то, что Руслан никогда не любит супы с луком. За девятнадцать лет не выучила такого банального факта, зато как легко ей даются эти имена святых. Да парень на первом же слоге уже не понимает, как это читается!       — Сыночка, ну поговори со мной наконец, я же твоя мама! — мельтешит перед глазами мать, когда Тушенцов искал все свои заначки. Та все так и норовит свою блядскую маленькую иконку в боковой карман рюкзака запихнуть, а сын уже не выдерживает и по руке бьёт, от чего маленькая деревяшка улетает на пол. Мать ужаснулась и на пол рухнула, поднимая иконку, начиная Богу молиться, дабы за грех такой простил. — Да ты... Никакого дьявола из тебя не изгнали, я так и знала, что ты просто...       — Кто?! — перебивает маму Руслан. Он уже не может, голова кругом ходит от ее нытья.       — Пидор, прости Господи!

***

      — Реально так и сказала? — Данин смех на всю улицу раздается, а люди вокруг смотрят как на конченых. Кому не похуй? — Руслан, ну пидорство Господь не прощает!       — Зато в аду тепло, — Тушенцов наглеет и прямо на набережной руки распускает. Сначала просто обнял, в чем вроде ничего такого нет, хотя люди в Питере, где они на время остались, вряд ли поймут, а потом руки к заднице опускает. Так нет чтоб так, бегло коснуться и все — он ещё и сжимает ягодицы, буквально наслаждается тем, как идеально в ладони вмещаются. — В тебе, кстати, теплее...       — Руслан! Пидор, прости Господи!