Мухи и пчёлы

Нас много. Нас, может быть, четверо.

Несёмся в машине, как черти.

Андрей Вознесенский.

***

Такие вот мы. Нас не интересует, что было раньше — курица или яйцо. Зато мы отлично знаем, что яйца курицу не учат. Я выхожу на вечерний променад. Обычно на моём пути две линии препятствий: баррикада мелкого и не очень мусора и лужа озорной блевотины. И если первую полосу мне удаётся преодолевать с переменным успехом, то в лужу я почти всегда наступаю. В этот раз, правда, я и в лужу не наступил. А не наступил я в лужу потому, что Ольга решила позволить себе некоторые удобства, прежде чем её вывернет наизнанку. Там, на шезлонге она так до сих пор и валяется. Одна рука сжимает горлышко полупустой бутылки пива, а другая — книгу Хьюберта Селби «Последний поворот на Бруклин». Лично меня больше интересует бутылка. Ибо для кого она полупустая, а для кого — и полуполная. Я выхватываю стеклотару из руки вожатой и делаю хороший глоток перед тем, как двинуться дальше. Если мой культурный отдых сегодня не задастся, а Ольга к концу вечера не изменит позу, я влеплю ей двести семьдесят штук и не поморщусь. Всё равно излишней чуткостью сна она не страдает. И не наслаждается. На её широкой морде, как на островке в море говна, увлечённо размножаются зелёные мухи, а вожатой хоть бы хны. Ну и правильно. Кому надо — разбудят. Кому надо больше всех — уберут и мусор в домике, и блевотину. Не осуждаю ни в коем случае. Распланировав вечер, я, примерный пивонер Семён Персунов, ковыляю к новым свершениям. Зачёрпываю башмаками две горсти пыли и громко матерюсь на весь лагерь. Это моя визитная карточка, как перманентный запой у Ольги. Прохожу мимо домика Унылки. Мику сидит у дверей как неприкаянная, перебирает струны гитары и что-то бурчит. Этот стон у неё песней зовётся. — Эй, япона мать, — зову я её. — Что там за нахуй? — Белобрысый выблядок со своими картами пришёл, — коротко отвечает гитаристка. Пазл складывается мгновенно: Алиса проиграла Мику гитару, но сама Мику сегодня будет ночевать где угодно, только не в домике. Это открывает большие возможности. — Может, чпокнемся разок? Как в старые добрые, а? — предлагаю я. На мой взгляд, это гораздо более интересное времяпрепровождение, чем бренчать на гитаре, когда тебя выставили из домика. — А успеем? А то скоро эти появятся, — Мику часто моргает, откладывает гитару в сторону и не забывает приспустить юбку, но в каждом её движении ощущается животный страх перед этими. Умеют же они внушить вину даже на расстоянии. Думаю, больше они не умеют ничего. В окошко высовывается взлохмаченная голова Лены. — Эти? Ты сказала — эти? — в её голосе скользит тревога. Голова начинает трястись, глаза закатываются, рот округляется, но Лена даже стонет тревожно. Не дай Б-г предстать в таком виде перед этими. — ЛЕН, ЛЕНОК, ЗАЧЕМ ТЫ ЗАНАВЕСКИ ЗАКРЫЛА? — НЕ ТВОЁ СОБАЧЬЕ ДЕЛО, — рявкает местная Мария Магдалина перед тем, как её окончательно захлестнёт волной оргазма. Ничего, Леночка, завтра мы выясним, чьё это дело и кто тут ебаная собака. Тебе же самой будет лучше, если эти пожалеют бедную шлюшку (тебя) и заберут с собой, а перед этим мысленно вздрочнут. И как в старые добрые, и никто не увидит и не выругает. Мику, между прочим, уже в полной боевой готовности. Быстро же она. Её вмиг ставшая похотливой мордашка — зрелище не из приятных, но другие тут не котируются. Мы ныряем в заросли неподалёку и не вылезаем из них до тех пор, пока не наебёмся, как бычки, и не соберём на себя всех клещей. Явление этих народу мы, конечно же, проебали во всех смыслах, да и похрен. Главное — культурный отдых задался как нельзя лучше. На жопу вожатой я сегодня покушаться не буду. Но если она сама покусится на мой хуй, я возражать не стану. Картина, открывшаяся моим глазам, когда мы вылезли из кустов, разбивает мне сердце. Шурик, Электроник и Алиска все как один сидят на крылечке домика Лены, уткнувшись головами в колени. Самой фиолетововолосой нигде не видать. — Эй, тут что, Ленина похоронили? — окрикиваю я их и подозреваю худшее ещё до того, как мне ответили. — Они забрали Лену, — Алиса на мгновение поднимает лицо, и я вижу, что оно заплаканное. Вот уж и не подумал бы, что рыжую оторву что-то способно довести до слёз. Однако дальше этого дело не пошло: Алиса горевала о пропаже подруги, а не о том, что пропадает здесь с нами сама. А могла бы стать на верный путь следом за Леной. Но скорее я в один прекрасный день уйду вместе с этими, чем это сделает Алиса. Звуки этой фразы — самое противное, что может быть в жизни. В жизни любого человека есть что-то противное, и мы, те, кто всё ещё остаётся в этом лагере, — не исключение. Думаю, пожив тут уже достаточно времени, я могу считать себя своим среди чужих. Мы любим грязь. Но то, что даже у грязи должен быть предел, записано в негласном своде правил, который здесь неукоснительно соблюдается. Мы копошимся в грязи, словно черви. Немного повзрослев, парим над грязью, как мухи. Но у каждого есть своя голова на плечах и мозги в оной, работающие как надо, если это потребуется. Поэтому даже если кому-то покажется, что мы пробили дно, то пусть они займутся укреплением потолка. Иначе в следующий раз пробитым нами дном может оказаться именно он. Если же мы для кого-то оказываемся чистенькими (такое тоже бывает!), то чемодан, остановка 410-го — и нахуй. Этими у нас зовутся жители соседнего лагеря. Они уже переманили к себе очень и очень многих из наших. Именно из бывших наших и формируются посольства для промывки мозгов, причём первое время посольства пешие. Мало кто выглядит так же жалко и неубедительно, как послы, прошагавшие пешком пару сотен километров. Автобусы им выделяют только после успеха делегации, и то, что они порой добиваются этого успеха, просто за гранью моего понимания. В том лагере, по сбивчивым рассказам завербованных, царят добропорядочность, благородство, сердечность, теплота, послушание. Никто не выпьет ничего крепче кефира и не станет тыкать в живого человека хуем. Даже по любви. Но мы-то с Мику точно знаем, что стоит только кому-нибудь из того лагеря облажаться по мелочи, как беднягу немедленно с позором вышвыривают вон и он добирается до нашего пристанища порока на своих двоих. С нами именно так и вышло. Я уже даже и не вспомню, чья в тот раз была идея потрахаться. Мне кажется, обоюдная. С одной стороны, правильно — нехуй таких манек отсылать на автобусах. А с другой, вот на что годятся все их хвалёные человеческие качества. Может, здесь и доводится постоянно до абсурда стремление побарахтаться в жиденькой грязи мироздания, но куда нам до их поистине старческого маразма. Самое смешное — своих зарвавшихся коллег, белофрачников посреди белофрачников, они почему-то тоже ссылают к нам. Пешком, разумеется. Именно эти индивиды и болтаются потом как говно в проруби, не приживаясь ни там, ни тут. Наверное, я не ошибусь, если предположу, что окрестные луга пожухли и леса погорели от их пожеланий. — Бля, Дваче, кончай ныть, — мрачно советует ей насупившийся Электроник, сам только-только прекративший. Вот за такие шутки она ему уже не раз расшибала ебальник до крови. Но в этот раз у неё, похоже, всё действительно плохо. Надо бы что-нибудь сообразить. Помочь человеку. И я соображаю. — Эй, кто-нибудь тут машину водить умеет? — подаю я голос. Никогда не подумал бы, что ради Ленки я решусь на что-то подобное. Хотя за нею должок. Просто срулив от нас, Лена от него не отделается. — Ну, я умею, — отвечает Мику. — Ну, нет уж, подруга, — сощуриваюсь я. — Ты мне на заднем сиденье будешь нужна. На самом деле, я очень боюсь, что Мику «раскается», наплюёт на все возможные унижения и со слезами попросится обратно, едва завидев делегацию этих. Но тут дело принимает очень интересный оборот. — Я, БЛЯ, УМЕЮ ВОДИТЬ! — раздаётся нетрезвый визг, и Ольга Дмитриевна собственной персоной предстаёт перед нашими очами. Идёт и шатается. И вздыхает на ходу. Даже Алиска не выдерживает и хихикает. — Вы хули, бля, не спите, щенки? Куда, ик, собрались и когда? — Прямо сейчас! — Двачевская наконец-то просекает, для чего нужна машина. — В лагерь чистеньких. Хуй им на глупые рожи, а не Ленку! Я оглядываю всю честную компанию с таким восхищением, что не передать словами. Даже Ольгу. Даже Мику. Шестеро голов, и все готовы без всякой задней мысли поехать и вырвать изменщицу из рук этих. Хотя, если честно, хватило бы и меня одного. Эти святоши дерутся как толкиновские эльфы, только проигрывают в драке куда быстрее и пафоснее последних. Особенно пешие. Да и колёсников форсировать — как два пальца обоссать. В машину нам всем не поместиться при всём желании. На месте бросаем жребий, разрешаем возникшее неудобство, и через считанные минуты синий монстр советского автопрома, рыча и закладывая умопомрачительные виражи, сносит ворота, и выезжает на вольные хлеба. Пока никого на горизонте не видать, пассажиры развлекаются, как могут. Я ебу Мику на крыше этого ревущего чудища и пытаюсь не свалиться. Не удивлюсь, если вожатая, эта повелительница мух, постоянно путает хуй примостившегося рядом Шурика с коробкой передач, а он и не против. Электроник, наверное, тоже не дурак и Двачуху уже покрыл: слишком уж сильно это ведро с гайками ходит ходуном, даже с учётом обезьяны с гранатой на водительском сиденье. Короче, картина маслом. Поэма эпохи Возрождения. Нас много. Нас, может быть, четверо. Несёмся в машине, как черти. Шофёрша перегаром дышит, а ещё двое ебутся на крыше. Такие вот мы. Нас не интересует, что было раньше — курица или яйцо. Зато мы отлично знаем, что яйца курицу не учат. Что пчела — это перекрашенная муха, над которой надругались и извратили её природу гораздо сильнее, чем кому-либо из нас могло бы прийти в голову.