разреши мне дышать как раньше

Коко достаточно одного взгляда. Острый прищур, и цвет глаз глубже вантаблэка. Рефлексы Сейшу можно показывать студентам-медикам в качестве примера павловского обсуловливания. Показывать, как он задыхается. Приручается. Хочет. Рефлексы не обманешь ни самообладанием, ни тремя годами, проведёнными в полярных мирах бесконечно широкого Токио. У него оконченное среднее, настоящая работа, приведённая в относительный порядок жизнь. Заглушённый подушкой крик в первый день апреля, о котором он не расскажет ни Ханагаки, ни Дракену. Он взрослый и сильный мальчик. И чтобы стереть в пыль все эти жалкие достижения, Коко хватает лишь взгляда. И вот он, знакомый ему Сейшу. Течная сука, полный придурок, жалкое ничтожество. Когда в дождливый вечер Коко появляется на пороге, вымокший до нитки, на грани истерики и весь в тёмных разводах крови, Инуи накидывается на него, как падальщик на мертвечину. Может быть, сравнение не слишком удачное. Ведь это Коко его, умертвив, похоронил, а не наоборот. Первое, что делает Инупи – сжимает Хаджиме в своих объятиях. Второе – затаскивает его в дом. Третье – пытается стянуть с него одежду в поисках ран. Но кровь чужая, признаётся Коко со взглядом, блуждающим на седьмом кругу ада. Он говорит: «Успокойся». Несмотря на то, что Сейшу запомнил его нескладным мальчишкой, время отвальсировало в будущее и с ним – раз, два, три. Про три года, проведённые в разлуке, Коко не рассказывает – рассказывает о них его тело. Широкие плечи, окрепшие бицепсы. С десяток мелких шрамов и один крупный – на бедре, у нежной мякоти ноги. Кожа чистая, как у ребёнка, и от этого мутит. Коко ловит взгляд Сейшу на своём бритом лобке и бесцветным голосом поясняет, что многим это нравится, так что «не обращай внимания». «Многим» бьётся в голове набатом, когда Коко, покачиваясь из стороны в сторону, как дарума, уходит в ванную. Сейшу не был помешанным на лучшем друге идиотом. То, что он не трахался три года, было простым совпадением (правда ведь?). Коко подобное совпадение судьба не выдала. Когда Хаджиме в чём мать родила выходит из ванной комнаты со взглядом ночного хищника и, как Аид, или Хель, или Анибус, сопровождаемый влажным паром преисподней, Сейшу уже успевает спрятать их грязную одежду в пакет для мусора. В одном лишь нижнем белье он стоит у зеркала и пытается влажным полотенцем оттереть чужую, неизвестно чью кровь с пальцев и лица (Коко хватался за его ладони, шарил руками по лицу, слепо, наощупь пытаясь узнать знакомого ему незнакомца). Он не замечает, как Хаджиме подходит к нему со спины. Не хочет замечать. От того, как приятно становится во всём теле, когда Коко по-хозяйски сжимает его бёдра, попахивает мазохизмом – он ведь знает, что ему будет больно. Но Сейшу за это не стыдно. Не стыдно упереться руками в зеркало. Не стыдно расставить ноги. Не стыдно, когда его кусают в плечо – пока что не до крови, пока что. Подчиняться вообще легче, чем думать своей головой. Перенимать чужие мечты. Быть тем, кем скажут. Вставать на колени, когда тебе просто кивнут головой, просто посмотрят строго и неласково. «Разве ты не хочешь заслужить моей любви? – спрашивает чёрная бездна чужих зрачков. – Разве не хочешь доказать мне, что хоть чего-то стоишь?» Когда Коко делал его Акане, ничего не стоящим ничтожеством, врагом, самым ненавистным для себя человеком, в которого даже плюнуть побрезгуешь – всё это Сейшу было понятно. И наверное именно поэтому всё тело пробирает земельным холодом, когда Коко прижимается к нему всем телом, выдыхая на незнакомом им языке слов: – Ты был первым, о ком я подумал, когда понял, что дело – дрянь. Он никогда, никогда не разговаривал с ним. Это неправильно. Инуи чувствует, как внутри трескаются кости, как кожа сползает с тела вязкой кашицей, оголяя ягодные, чувствительные мышцы. Если Коко решил сделать ему больно, он выбрал самый жестокий для этого способ. – Господи, я скучал по тебе, – выдыхает он, помечая тело Сейшу поцелуями-ожогами – болезненными и сладкими, как предсмертные судороги. – Я так часто вспоминал твоё тело, что чуть не сошёл с ума. Ты всегда был таким отзывчивым. Его движения знакомые и чужие одновременно. Коко знает, всегда знал все слабые места Сейшу: где приласкать, а где сделать больно, на что надавить, чтобы было хорошо, как тронуть, чтобы свести с ума. И сейчас он прикасается к нему так, будто три года тело Инупи не гасло в одиночестве. Он пришёл, чтобы снова зажечь его – только пламя было адским и грозило ничего после себя не оставить. Стыдно, но Инупи тоже вспоминал его, разного: безразличного и чуткого, доброго и злого. Когда становилось совсем невыносимо, он трахал себя пальцами, нарочно не задевая простату, и на внутренней стороне век, как в чёрно-белом кинематографе, крутилось выражение лица Коко: «Тебе это нравится». Когда становилось совсем невыносимо, он разбивал костяшки в кровь, а потом целовал их, воображая чужую заботу – нет-нет, а время от времени всплывающую раздутым трупом в омуте их не-пойми-чего. Его цепкая память помнила всё – от улыбки и недо-касания до жёсткой хватки на горле и ощущения чужой спермы в пустом желудке. И сейчас его трогают знакомо. Только ощущения не те, другие. Ужасные, ужасные ощущения под сладкозвучные песни Коко. – Вот здесь. – Хаджиме легко, игриво покусывает мочку его уха, мягко поглаживая между пальцев розовый сосок. Сейшу хнычет, и колени у него подкашиваются. Ему плохо, просто кошмарно. Он не готов. – Ты выглядишь таким трогательным, когда я ласкаю твою грудь. Если тебя укусить, то потечёшь, как девственник. Взгляды Коконоя скрещивается со взглядом Инупи в их полуночном отражении, и он, как хитрый демон, упирается подбородком в чужое плечо, целуя во взмокший висок. – Это невероятно – снова быть с тобой. Коко словно затягивает на его шее поводок, но именно ему сейчас надо дать команду «aus!», чтобы их обоих не расщепило на атомы от дефектности и извращённости всего происходящего. – Прекрати, – едва слышно выдыхает Сейшу, зная, что чужой взгляд зацепится за шевеление его губ в отражении. – Что именно? – Всё это. – Тебе это нравится. – Рука Коко накрывает его член сквозь мокрую ткань белья. – Не обманывай ни меня, ни себя – ты ведь тоже скучал. Скучал. Но не по этому. Это сложно объяснить, а тем более – понять. Сейшу привык к коротким приказам. Привык к тому, что взгляд Коко тиранически беспощаден, что он не тратит лишних слов на зверушку – на глупого пёсика, которому просто невозможно ничего втолковать человеческим способом. У него выработались рефлексы – на взгляд, молчание, антиномию кнута и пряника. На то, что не надо любви – достаточно парфорса. Не надо любви, не надо любви, пожалуйста. Ведь всё, что у них есть, – недомолвки и грубые умолчания, тихое принятие их изувеченных несовершенств. Зачем Коко заполняет их словами сейчас, когда Сейшу уже не приучишь к новым сигналам? Закончив с растяжкой, Коко входит в него и стонет табу, оскверняя их прижавшиеся друг к другу тела. Он стонет: – Сейшу… И Инупи ловит на себе его взгляд. Мягкий, добрый. Взгляд-дар. Словно ретивая псина наконец доказала хозяину, что достойна его любви. Хозяин протягивает ей лакомство, шепчет «nimm futter!», а тупоголовая шавка вгрызается в его руку. И чтобы не видеть и не слышать, Сейшу с силой бьётся лбом о гладь зеркала. В тишине комнаты глухо бьётся стекло.