Падение Ангела

Галлахер совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он думал, что дразнить молодого главу Семьи Дубов — идея прекрасная. Видеть, как желваки играют на юном лице, как бьется жилка на чужой шее от злости — все это не на шутку его заводило. Воскресенье всегда выглядел серьезно и холодно, считал, что проявление лишних эмоций — непрошеная роскошь. Поэтому Галлахер злил мальчишку, выводил его из себя, а когда удавалось — наглым образом флиртовал. И у него было на это право. Оно закрепилось за ним с того дня, когда за его спиной закрылись двери кабинета Воскресенья. Дальше и гадать не надо, чтобы понять, какие именно отношения их связывают. Воскресенье называл его старым псом и отмахивался от компании, но все равно невольно краснел, когда этот самый старый пес касался кончиками загрубевших пальцев чудесных крылышек. Только Галлахер имел право касаться и выводить Воскресенье на эмоции. И только он мог принимать от него наказания. Перед глазами было темно — черная ткань отняла возможность видеть, поэтому Галлахеру оставалось лишь ориентироваться на слух. И он слышал, как эхом разносились шаги Воскресенья, спокойно расхаживающего по собственному кабинету. Он был молчалив. И будто бы совсем не обращал внимания на то, что посреди его кабинета на коленях сидел Галлахер. С закрытыми глазами и связанными за спиной руками. И, самое важное уточнение, без одежды. Совсем. — Неужели ты все еще дуешься на меня, малыш? Ты же знаешь, я это не всерьез. Хотя, идея замаливать свои грешки между твоих ног достаточно заманчивая, — и первым нарушил эту тишину именно Галлахер, поерзав на месте. — Да ладно тебе, детка. Иди уже… — Закрой свой рот, Галлахер. Хотя бы сейчас, — резко ответил Воскресенье, в миг оказываясь совсем рядом, но касаться не стал. — Вымыть бы твой рот мылом наконец-то. — Или занять его чем-нибудь поинтереснее, например? — прервал чужой поток мыслей Галлахер, довольно улыбнувшись. Он ждать не собирался — чувствовал, что Воскресенье рядом. Поэтому подался вперед, практически безошибочно вжимаясь лицом в чужой пах. Галлахер горячо выдохнул и потерся щекой о ширинку, прекрасно зная, как это нравится его мальчику. И, как предполагалось, он услышал откуда-то сверху судорожный выдох. Еще немного — и Воскресенье сдастся, перестанет разыгрывать этот спектакль. Просто надо немного надавить. Только вот не ожидал Галлахер, что рука, зарывшаяся в его волосы, резко сожмется и потянет назад, заставляя откинуть голову. Это было что-то новое. Воскресенье иногда был грубым, но никогда себе такого не позволял. Но стоит признать, такое обращение отозвалось в теле мужчины интересным образом. — Возможно, я приму твое предложение, — спустя недолгую паузу ответил Воскресенье, не разжимая руки. Вместо этого вторая рука коснулась лица. Галлахер мог лишь чувствовать, но не видеть. И он чувствовал, как пальцы касаются колючей щеки, очерчивают челюсть. Большой палец оказывается на нижней губе, оглаживая и слегка оттягивая, обнажая ровный ряд зубов. И лишь после, видимо, не сдержавшись, этот палец скользит дальше, заставляя раскрыть рот немного шире. И Галлахер позволял себя изучать, приоткрывая рот лишь для того, чтобы следом сомкнуть губы на чужом пальце. Очередной вздох раздается сверху. И Галлахер не сдерживает довольного смешка, сильнее сжимая чужой палец, чтобы хорошенько его облизать языком, обсосать. Воскресенье хотел что-нибудь сделать с этим болтливым языком — и как итог, Галлахер с большим удовольствием занял свой рот чужим пальцем. Только он с таким же наслаждением сейчас брал бы в рот что-нибудь другое. — Хватит, — шикнул в какой-то момент Воскресенье, убирая руки совсем. Галлахер снова оказался без касаний. Что рука в волосах, что во рту — все исчезло. Но он все еще чувствовал, что Воскресенье рядом. Он никуда не ушел — лишь сверлит взглядом, да так долго, что становилось некомфортно. И только Галлахер открыл рот, чтобы задать вопрос, как раздался звук расстёгивающейся молнии. Шорох одежды интриговал, но Галлахер и без того знал, что его ждет, только вот улыбки сдержать не смог. И лишь после он заманчиво раскрыл рот, высунув язык. Именно в этот момент языка коснулась влажная головка. Воскресенье всегда было легко завести, поэтому ничего удивительного в том, что у него уже вовсю стоит — нет. И чтобы не сидеть без дела, Галлахер решил продолжить дело. Язык скользнул по головке, обвел ее по кругу. А когда кончик языка остановился на уретре и надавил на нее — Воскресенье не сдержал всхлипа. Терпение его тоже покинуло, поэтому рука его снова схватила Галлахера за волосы, чтобы зафиксировать голову. И резко толкнуться в узкую глотку. Без предупреждения, без лишней прелюдии. Так, как Воскресенье никогда не делал. И не только потому, что зачастую Галлахер не позволял над собой доминировать. Но сейчас им обоим это нужно было. Сопротивляться Галлахер не стал, стараясь не давиться, а наоборот расслабить горло. Он чувствовал, как давил чужой член, как пытался войти глубже. Чувствовал, как теряет самообладание Воскресенье, начиная двигаться грубо и наращивать амплитуду, как сжимал в руках волосы, буквально насаживая чужой рот на свой член. И Галлахер все это позволял, пытаясь дышать через раз. Он хрипел, то и дело сглатывал, сжимая глоткой ствол. И беспомощно ерзал на месте, понимая, что больше ничего не сможет. У него крепко стояло лишь от того, как грубо дерет его в глотку Воскресенье. Но он хотел не только этого, хотел большего, только руки были связаны. И кажется, его поняли. Поэтому его член внезапно прижали к животу ногой. Твердая подошва туфли чувствовалась слишком остро, но и так чертовски хорошо, что сдержать довольный скулеж было просто невозможно. Галлахер совсем не замечал, как двигается член в глотке, потому что его внимание было полностью захвачено собственным членом. Он двинул бедрами на пробу, вжимаясь пахом в чужую туфлю. О, Эоны, ощущения оказались куда лучше, чем он себе представлял! Поэтому Галлахер начал беспорядочно толкаться вперед в попытках продлить удовольствие, усилить давление. И Воскресенье ему в этом помогал, стараясь двигаться одинаково и собственными бедрами, вгоняя член в глотку до упора, и ногой. Второе получалось не так хорошо, но кажется, Галлахеру было достаточно. Он скулил и ерзал так сильно, так яростно, явно находясь уже на грани. И в какой-то момент не сдержался. Тело пробило крупной судорогой, а стон вышел громким даже с членом во рту. Галлахер на какое-то мгновение потерял связь с телом, но сразу же вернулся, когда почувствовал, как на его лицо падают тяжелые капли. Ох, блядь. Воскресенье и сам не смог сдержаться, но вытерпел до последнего, чтобы выйти из чужого рта и запачкать это довольное лицо. Попало на рот, на щетину, пара капель оказалась даже на чужой шее. И Галлахер, придя в себя окончательно, провел своим грязным языком по губам, собирая капли чужого семени. Воскресенье над ним тяжело дышал. — Ты понимаешь, что натворил? — послышался тихий упрек сверху, после чего с глаз Галлахера наконец-то снимают повязку. Привыкнуть к свету было непросто, но взгляд будто бы сам опустился куда надо. Туфли Воскресенья, всегда чистые и ухоженные, были перепачканы спермой. О, и это сделал Галлахер. И он знал, как исправить эту ситуацию. Резко склонившись ниже даже чужого паха, Галлахер снова высунул язык, но на этот раз для того, чтобы слизать с туфли то безобразие, что тут натворил. Он делал это уверенно, даже как-то жадно, проходя всей поверхностью языка по лакированной поверхности. И это заняло всего пару секунд. Но за это время Воскресенье, кажется, успел снова возбудиться. — Блядь, — только и сказал тот, поднимая Галлахера за подбородок. Хотел увидеть эти наглые глаза, эту довольную улыбку. Нисколько не раскаивался. А сам Воскресенье… Увидев, что уголки чужих глаз покраснели, он будто сразу же пришел в себя. Нахмурился и тут же опустился на колено, чтобы развязать чужие руки. И лишь после уложить ладони на колючие щеки, внимательно всматриваясь в лицо любимого человека. — Я перегнул палку? Черт. Прости, — и Воскресенье искренне раскаивался, доставая из кармана платок, чтобы стереть все непотребство с чужого лица. А Галлахер, видя замешательство своего мальчика, лишь тихо рассмеялся, убирая его руки с лица, чтобы без лишних мыслей прильнуть к губам. Он грязный, но Воскресенье лишь в самом начале брезговал. Сейчас же он сам отвечает на поцелуй — ласково и вместе с этим немного напористо. Извинялся, как мог. А извинений и не нужно было, потому что Галлахер был доволен. И если эта «ошибка» всегда сулит ему такой стояк, ха, он готов хоть каждый день выводить Воскресенье из себя.