Когда

      Когда солнце сияет. Когда блестит песок. Когда маленькие искорки пляшут на мерно качающихся волнах. Когда шум города сливается с шумом пляжа. Когда визжат и пищат, кричат любимые песни, смеются и улыбаются. Когда устраивают пиры комары. Когда жужжание насекомых глушит на долю секунды, а затем слух возвращается. Когда ночь сменяет день и меняется абсолютное ничего: ни звук, ни яркость, ни настроение.              Когда наступает отдых. Когда отовсюду слышны облегченные вздохи. Когда стучат аттестатами и дипломами, ввысь взлетают академки. Когда разбредаются кто куда, а главное — к теплу, словно кожееды. Когда можно спать и не спать, есть и не есть, пить и не пить. Когда в груди нет огромного комка под названием «Ответственность».              Когда приходит лето, Джисон решает умереть.              Он тщательно все планирует: во сколько ляжет, во сколько встанет, сколько займет принять душ, каким гелем для душа он себя натрет, каким шампунем помоет голову, что съест на завтрак, какую одежду наденет — сколько порошка насыплет в ящичек стиральной машины и какой кондиционер нальет в специальный отсек, прежде чем постирает и высушит эту самую одежду, — сколько времени займет уборка в квартире, сколько времени уйдет на… Все, пока он будет жить. Планирует умереть до обеда.              У него есть и возможность, и желание. Ключи на крышу он своровал у консьержки их дома, и его до сих пор грызет совесть — он заставил понервничать бедную старушку, прежде чем умереть. Девять с половиной недель назад он поссорился с лучшим другом, с единственным, если быть точным, и они так и не помирились — он портил жизнь своему другу, поэтому логика в невозможности существования их дружбы есть. Шесть недель назад он с треском провалил вступительные экзамены в магистратуру, в университет его мечты — он заставил экзаменационную комиссию проверять его никчемную работу и тратить свое время на него. Две недели назад похоронили его маму — ввиду собственной бестолковости и тупости он не смог оплатить внезапные похороны, и его дяде пришлось раскошелиться. Мама умерла от сердечного приступа — он заставил ее сильно переживать за его благосостояние, которое невозможно было назвать благим.              Он все расписал. Он выучил все расписание. Он повторяет его снова и снова перед сном.              Он ложится, когда на часах 22:00.              Когда просыпается, он чувствует себя странно.              Все действия выполняются легко и быстро. Он не чувствует тяжести еды в ротовой полости и в желудке. Он не чувствует грузности, когда резво поднимается по ступеням к выходу на крышу. Он не чувствует легкого ветерка на высоте. Он не чувствует гальку под тонкой подошвой. Он упорно продолжает действовать согласно установленному плану.              Он подходит к краю. Вид перед глазами очень светлый, словно краски понемногу уходят из всего окружающего мира. Ноги твердо стоят на краю, словно приклеенные. Он разглядывает даль, но она не дает ему рассмотреть себя детальнее. Пелена перед глазами. Все кружится. Всплывают небольшие пятна, затем исчезают, а на их место приходят другие — мутные.              Он зажмуривается. Выдыхает. Хочет чихнуть, трет переносицу. Необычайно пыльно здесь, высоко над городом.              Вдох.              Выдох.              Ха-ха-ха…              Он открывает глаза ровно в тот момент, когда раздается тихий хохоток. Он — в страхе ли, в ярости, в смущении? — поворачивает голову на звук, но крыша пуста.              Он не может оставить это просто так. Отбегает от края, заглядывает за все будки, оббегает крышу по периметру. Кто это был? Он забегает обратно в подъезд, пробегает пару этажей вниз, пытаясь найти спрятавшегося хохотуна. Почему он смеялся? Он выходит снова на крышу, красный и запыхавшийся, с дуру начинает брать разгон, чтобы вылететь с края и быстрее все закончить, все быстрее и быстрее, быстрее, вот уже край, ему стоит только оттолкнуться — и он будет лететь вниз подстреленной птицей, стоит только сделать еще шаг, еще, еще, еще-еще-еще, ну же, давай, тряпка, сделай хоть что-нибудь смелее в этой жизни, хоть и под самый ее конец, быстрее, перебирай ногами, делай же толчок, рывок, ну же! Ну же! ДАВАЙ!              Он подскакивает с постели. Судорожно ощупывает себя, словно не верит, что он сидит на кровати, вспотевший и с колотящимся сердцем. Он тяжело сглатывает плотный комок слюны в горле и оборачивается на будильник. Две минуты до.              Все эти две минуты он плачет. Не навзрыд, не громко, не слюняво. Он, сгорбившись, сидит на краю кровати, свесив голову, и тихо роняет непрошеные слезы.              Когда звон будильника бьет в уши, он их вытирает.              Он выполняет все с точностью, как во сне, но все дается ему неимоверно тяжело. Он еле намыливает голову, потому что руки быстро устают и начинают болеть. Он еле съедает всю заготовленную порцию завтрака, впоследствии чувствует тяжесть в животе и неохоту передвигаться. Он еле заканчивает уборку, хотя несколько раз порывался оставить ее и умереть так. Он еле-еле взбирается по ступеням на крышу.              Крыша пуста. Галька впивается в ступни. Вид умопомрачительный. Птицы. Деревья. Крыши соседних домов. Облака мягкие и пышные. Небо лазурное. Внизу люди. На краю держаться сложнее.              Зажмуривается. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.              Где он?              Джисон открывает глаза. Вспоминает сон. Закрывает и снова — вдох и выдох. Смеха нет. Точно, он хотел чихнуть. Но сейчас не хочется. Воздух чистый и прохладный, ни одной пылинки, словно он в горах. Он открывает глаза и хмурится. Чешет переносицу, закрывает глаза, выдыхает.              Смеха нет. Где он?              Его лицо перекашивается. Он со злостью — не понятно на что или на кого — спрыгивает с края на крышу. Ударяется хрупкими коленями о гальку, что тут же впивается почти до костей. Он бьет крышу. Бьет без разбору — просто пол, просто гальку, просто раскидывает гальку в стороны, просто кулаками пытается стереть гальку в пыль.              Он рыдает. Его лицо — сплошная морщина. Он побагровел, рот не закрывается, губы исказились в страшной гримасе, брови стоят домиком, глаза налились кровью. Он орет. Плачет, глотает слюни и сопли, глотает слезы, продолжает реветь, пытается что-то сказать, но выходит бессвязный рев и хрип.              В конце концов он скукоживается всем телом и ложится на бок в позу эмбриона. Кулаки сбиты, мелкая галька прилипла к коже, все в грязи. Он дает себе время отдохнуть. Перевести дух.              Джисон все тщательно планировал. И позволил какому-то смешку помешать ему?              — Эй! — Джисон реагирует почти сразу, отодвигаясь к краю крыши и смотря туда, откуда крикнули. — Тут есть кто-нибудь?!              Джисон дышит все тяжелее и тяжелее. Он должен был уже лежать на земле не тут, а там, внизу. Разбитый и окровавленный. С выпавшими наружу кишками и мозгами. Изуродованный.              — Парень…              — Нет! Не подходи! — Джисон не узнает свой голос. Он его сорвал не до конца, поэтому продолжает рычать и добивать его.              — Подожди…              — Я УБЬЮ СЕБЯ!              Он резко встает на ноги, все еще скрючившийся от боли в ногах и руках, плечи подняты и поджаты к ушам, он стоит боком к появившемуся парню. Тот с огромными глазами глядит на Джисона, осматривает, вытягивает вперед руку, словно о чем-то прося, а на лице если не ужас, то точно шок.              Джисон дрожит как осиновый лист.              Парень застыл как каменное изваяние.              — Послушай, давай спокойно разберемся… — начинает неизвестный, останавливаясь, будто думает, что Джисон будет его перебивать, а затем продолжает: — Не хочешь отойти от края?              — Нет! — кричит Джисон, выплевывая слова. — Нет-нет-нет-нет! НЕТ!              — Хорошо, хорошо, я понял, — парень звучит не беспокойно, но его вид выдает в нем настороженность и панику. — Хочешь умереть?              — ДА! Да, да, да, я хочу! Хочу умереть! УМЕРЕТЬ, понимаешь?!              — Понимаю, понимаю, — говорит это будничным тоном. Он хочет сказать что-то еще, уголки его губ дергаются, но он поджимает губы.              Джисон оборачивается на край крыши. Ослепительная картинка все еще манит его. Небо стало синее, деревья зашуршали, в лицо ударили новые потоки ветра. Так умиротворенно и хорошо.              — Написал, там, ну… Предсмертную записку?              Джисон, хмурясь, смотрит на парня, который будто стал ближе.              — Кому? Она никому не нужна. У меня ничего и никого нет.              — А… — парень задумывается, тушуясь, и Джисон хочет обернуться снова, чтобы насладиться тишиной и наконец забвением, но его сбивает с толку следующее: — А ключи от крыши?              Джисон не понимает. Он уставился на парня, как на дурака.              — Ну ключи… Консьержка не знает, где они. Ты умрешь, ключи ей вернут еще черт знает когда. Не думаешь извиниться хотя бы перед ней?              В этом есть смысл. Джисон хмурится сильнее и смотрит себе под ноги. Штаны где-то порваны из-за гальки. Его начинает мутить от вида грязи, пыли и кровяных разводов. Кулаки, предплечья и голени пульсируют.              — Т-ты прав…              — Ну вот! — как-то слишком радуется парень.              — Т-ты можешь ей отдать? — подозрительно косится на него Джисон, тем временем залезая рукой в карман и сжимая в помятой ладони небольшую связку ключей.              — О, да, конечно, — он собирается сделать шаг вперед, но остается на месте и даже с некой хитрецой смотрит на Джисона. — Давай сюда, я спущусь и отдам.              Джисон не может думать. В его руке горят ключи, его колени горят, его кулаки обжигают, а сердце грозит взорваться ядерным грибком. Он словно воспламенился, и накаленный до предела воздух никак не способствует мыслительному процессу.              Он делает маленькие шажки вперед, к парню. Мало-помалу. Идет, наступая на сучью гальку. Тихо шмыгает. Приближается к парню. Поглядывает на него, а тот с выжиданием смотрит в ответ. Еще… Чуть-чуть…              Когда птицы поют свой репертуар. Когда синь сосет глаза. Когда ветер покачивает деревья, заставляя их стукаться листьями друг о друга. Когда дети во дворе резвятся, скатываясь с горки. Когда кто-то ругается за одиночную качель. Когда мамы сплетничают и раздают друг другу советы. Когда коты незаметно гадят в песочнице и закапывают свои экскременты. Когда поливают клумбы с яркими цветами.              Когда приходит лето, Минхо ловит в свои руки незаконченного самоубийцу. И выпускает истеричный смешок, когда отдает его вызванной неотложке.