Имя

Это было что-то невообразимое и необъятное. Что-то, что прячется внутри. Что-то что говоришь шёпотом, по ночам, в подушку, так чтобы никто не услышал. Что-то, что доверено только самым близким, и случайно узнавшим. Как нагота или альбом с рисунками, а если постарше – та же нагота и самые тайные мысли, такие на которых стоят табу. В перекрёстке коридоров, на старом матрасе, пахло плохо – то ли от того, что тут сидели много раз до этого, самые разные личности, то ли от присутствия самого Чёрного. Было непонятно, ясно было одно – с Курильщиком было хорошо где угодно, с каким угодно запахом и цветом, и даже вкусом. Он спокойно лежал, спиной к груди Чёрного, и думал себе о своём. Чёрному вообще часто было непонятно о чём он думает, и дело было не в том, какая у них была связь: связь-то была, какая никакая, просто с Курильщиком само по себе было сложно связаться, сложно оставить свой след. Хотя Курильщик может, скорее всего, и сам очень хотел с кем-нибудь связаться, остаться в чьей-нибудь жизни, вжиться, но не получалось. Он был открыт, и думал очень громко, только Чёрному всё равно было непонятно о чём: вроде о таком же понятном, близком, а вроде совсем о другом. Может Чёрному недоставало проницательности, а может дело было в курильщиковской открытости и одновременно неприступности. Дело было в другом: Чёрный бы может и спросил о мыслях колясника, а тот может быть и рассказал бы о них кому угодно из состайников, если бы спросили. Чёрный чувствовал себя обделённым, как будто ему должны были, по его собственнической натуре, быть положены мысли очень сокровенные – такие, которые самому себе рассказать было бы стыдно. Может у них и были общие мысли и чувства, но думали они оба слишком громко, слишком очевидно о чём, поэтому это был уже не такой уж секрет. Наверное в таких думах Чёрный и уснул, может быть в других. Может даже храпел или навалился на Курильщика со всей псовой силой – он не знал. Но опомнился что спать уже давно было положено, а они всё так же сидели на этом вонючем матрасе. И бывший фазаний враг, в красных кроссовках, тоже задремал. –Курильщик – вышло сипло, но всё же нежность в голосе читалась. Курильщик промычал что-то невнятное, но приподнялся и заглянул Чёрному в глаза. А тот сам не знал, зачем позвал его. Для разговоров он был слишком растерян , а возвращаться в спальню точно не хотелось. Может ему сейчас хотелось бы выцепить для себя сокровенный кусочек Курильщика, какую-нибудь частичку его наружной жизни. Такие кусочки получить удавалось редко, но Чёрный собирал их в единый рисунок и бережно хранил, даже самые мелочи. –Ты когда-нибудь задумывался об этих кличках? – вопрос сам возник в голове, и сам произнёсся, своим ртом, потому что в этот раз голос был совсем плох. – Ну и о своей. – Когда я только пришёл сюда, они показались мне очень глупыми, я не понимал зачем они все. – сонно пробормотал Курильщик, то и дело спотыкаясь на слове. – Хотя может по ним и можно что-то понять, в отличие от имён. –Я бы понял что ты куришь. – он издал смешок, представляя как внюхивался бы в запах бедного колясника, пытаясь унюхать в нём табак. –У меня совсем глупая кличка, несуразная. Как будто сигареты это вся составляющая моей личности, хотя кому-то повезло и меньше. –Курильщик – произнесено специально с акцентом, по слогам. – А ты когда-нибудь выдумывал себе новую кличку? По лучше этой. Он задумался. Хотя Чёрный знал что Курильщик наверное смирился со своей кличкой сразу, и даже в голове боялся нарушать правила дома. Может, по началу. –Нет, я не пытался откреститься от неё – начал он, и добавил тише: – Я думал о своём имени.... Вот оно, Чёрный зацепился за крупицу чего-то тайного в нём. Что ещё больше могло было быть связано с наружностью, чем то, чем тебя там называли? То, под чем тебя знали. Он смотрел сейчас на Курильщика с такой нежностью, что готов был называть его кем угодно: хоть Курильщиком, хоть героем или рыцарем. И Курильщик прочитал этот взгляд, впитал в себя и понял, что он в себе несёт. –Чёрный – позвал он. – Взгляни на меня. И Чёрный взглянул так, как не смотрел на него никогда. Так, будто он действительно особенный, и эти кличка ощущалась не так как её говорили другие: интимнее. Эти клички, они позволены всем, любым ртам и ушам, любые могли их придумать и любые использовать. К чёрту эти клички, к чёрту этот дом. Курильщик, Курильщик, Курильщик. Чёрный, Чёрный, Чёрный. Он пытался запомнить их, как в последний раз, чтобы потом забыть навсегда. Эти клички не значат для них больше ничего. –Моё имя – он посмотрел на пса практически с ощутимым физически трепетом. – Эрик. И Чёрного прошибло. Он, будто не веря своим ушам, прокручивал это в своей голове, пытаясь найти доказательство того, что это происходит в действительности. –Эрик – он повторил это имя по слогам, с аккуратностью, и снова: – Эрик. И Курильщика в этот момент уже не существовало, будто его и не было никогда. Перед ним сидел в своей обаятельности Эрик, с растрёпанными волосами и красными кроссовками, Эрик, который был для него всем, отдавал всего себя и получал то же. Который был готов любить в ответ, кажется, вечность. –Чёрный – он снова позвал его. – Какое у тебя имя? И Чёрный теперь был готов ответить ему на любые вопросы.