В ночь перед бегством

— Ну, Аннуир, завтра мы чуть свет уйдём. А ты как, пойдёшь со мной? — Пойду куда хочешь, если я там, на вашей земле, буду у тебя одной, первой женой, — ответила Аннуир. — Да, ты будешь у меня не первой, а только одной-единственной. Они ещё долго проговорили, а потом, увидев по часам, что рассвет близок, разбудили товарищей и, наскоро позавтракав, едва начало светать, покинули свою уютную землянку навсегда. «Земля Санникова», глава «Последние дни у онкилонов» — Да, ты будешь у меня не первой, а только одной-единственной, — Семён давно уже и помыслить не мог о том, чтобы разделить судьбу с кем-то, кроме своей бесстрашной возлюбленной. Даже сейчас он смутно сознавал, что на материке им придётся долго и муторно хлопотать, чтобы Аннуир могла хотя бы получить паспорт и обвенчаться с ним по закону, но понимал он и то, что наизнанку готов вывернуться ради её счастья. Аннуир, едва сдержав радостный возглас, кинулась ему на шею. От её чудесных кос вяжуще пахло дымом костра. Их губы встретились, как тогда на берегу озера. Семёну пришло в голову, что это последняя возможность для них побыть относительно наедине перед путешествием — во время тяжёлого перехода через льды и снега будет не до нежностей. Осторожно взяв Аннуир за подбородок, он углубил поцелуй, и девушка тихо охнула от неожиданности, но не отпрянула, а спустя миг и прижалась к нему ещё ближе. — Ты самая прекрасная, самая удивительная девушка на свете, — лихорадочно шептал он. — Аннуир, как же я люблю тебя. Вдруг он спохватился и, чуть отодвинувшись, спросил: — Может, ты не хочешь, чтобы я продолжал тебя так называть? Ты больше никогда не будешь «Анну-второй», клянусь тебе. Аннуир на мгновение серьёзно задумалась, насупив чёрные брови, но потом мотнула головой: — Нет, напротив. Анну у нас зовут многих, а Аннуир — это имя, которое ты дал мне одной. И я ничуть не стыжусь того, что сначала была у тебя второй женой — ведь я сама добилась этого, а иначе бы мне вообще не удалось выйти за тебя замуж. Положив узкие ладони ему на щёки, она снова поцеловала его — правда, робко и почти не раскрывая губ. На этот раз Семён так же сдержанно ответил — неудивительно, что она ещё не привыкла даже к таким небольшим ласкам. Словно прочитав его мысли, Аннуир взволнованно спросила: — Семён, я всё делаю как надо? — Совершенно как надо, — успокоил он. — Я... У нас бывает, что девушки и юноши спят до выбора жён, и вожди за это не очень наказывают, только ребёнок, если родится, потом остаётся в роду матери... но я не хотела отдаваться тем, кто мне не очень нравился, — запинаясь от смущения, объяснила она. — Я с самого детства хотела только на самом празднике посмотреть, кто из воинов будет лучше всех... — она нежно улыбнулась ему. — Но... у вас... а у вас как принято? Некоторые из наших воинов нарочно... э... выбирают девушек до праздника... — Милая моя, у нас как раз принято поступать, как ты! То есть я-то бы не расстроился, если бы у тебя были возлюбленные до меня, но в том, что ты девушка, никакого стыда нет, даже наоборот! — А тебе кто-то раньше нравился, кроме Аннуэн? — Бывало, — сознался он. — Я был студентом... денег хватало, жизнь привольная... Но когда я увлёкся политикой, времени на девушек уже не было, а потом нас сослали в Казачье, и тем более стало не до того, — он уже немного говорил Аннуир о своей прежней жизни, так что она приблизительно, но знала, что такое университет и что такое политика и ссылка. — Даю тебе слово, что никто из тех напудренных барышень с тобой сравниться не мог. Да что там, даже если они все до единой приедут в Казачье, я больше на них и смотреть не хочу. — Они, наверное, многое знают — и чтение, и письмо, и все науки, о которых ты мне говорил... Но я клянусь, что я выучусь и стану ничуть не хуже их! — Аннуир, моё сокровище, ты уже не хуже их, а намного лучше! — Я выучусь, — упрямо тряхнула она косами. — Я не хочу, чтобы ты стыдился своей жены перед другими белыми колдунами. — Тобой я буду только гордиться, радость моя. — Любимый, — прошептала она, покрывая поцелуями его лицо. Несмотря на все злоключения последних дней — землетрясения, холода, злобу остальных онкилонов, предательство Горохова, — Семён чувствовал себя счастливее, чем когда-либо. Единственное, о чём он жалел — что им приходилось еле слышно шептаться, будто украдкой, ведь всего в паре метров от них спали Матвей и Павел. «Вот доберёмся до Казачьего, будет у нас свой домишко, а там и срок ссылки кончится, в Петербург поедем... Как Аннуир будет счастлива...» Он покосился на свои часы. У них оставалось совсем немного времени. — Пора уходить? — спросила Аннуир, проследив за его взглядом. — Ещё чуть-чуть, и будем будить ребят, — кивнул Семён. — А это... это очень сложно — идти через снега? Только скажи мне правду. Я не передумаю, любимый, ни за что, я пойду с тобой, даже если все злые духи преградят мне дорогу... я просто хочу приготовиться. — Сложно, но ты справишься — ты же уже ходила с нами в походы, — уверенно сказал Семён. — Единственное, не знаю, как быть с тёплой одеждой, взята-то она у нас только на пятерых... но в крайнем случае мы подстрелим медведя-двух, и ты сможешь дополнительно кутаться в шкуры. — Ой, да я и шубы из шкур сшить могу! — с готовностью сказала Аннуир. — Вот с этим в дороге будет трудно — мы же будем по несколько часов ехать, а на привалах такая усталость накатывает, что, скорее всего, тебе будет не до шитья. — Но как же, в шкуры мне прямо заворачиваться, как вампу? — Родная моя, ты будешь так же красива в шкурах, как и в праздничном наряде. А если ты стесняешься чужих, так до Казачьего мы вряд ли кого встретим, а там уже и шубы свои сошьёшь, или, если хочешь, купим тебе одежду в Якутске. — Купим... — повторила Аннуир. Она уже слышала от него и в разговорах путешественников это слово, но, конечно, ещё не очень осознавала, что оно значит. У онкилонов практиковался только обмен едой, оружием или тканями. — Покажешь мне, как это делается? — Обязательно. Она взяла его за руки, и их пальцы переплелись. — Семён... поцелуй меня так же, как в первый раз сегодня? — кажется, даже смуглое лицо Аннуир зарумянилось, но глаз она не опускала ни на миг. Он накрыл её рот своим, и теперь она сразу подалась ему навстречу, жадно целуя его в ответ. Её руки дрожали, и что-то подсказывало Семёну, что дело тут не только в страсти — конечно же, ей, несмотря ни на что, было очень страшно, потому она сейчас так сильно и захотела почувствовать его любовь и нежность, ведь, кроме него, у неё на материке не будет близких людей... После того, как они отстранились друг от друга, Аннуир некоторое время прерывисто дышала и недоверчиво трогала свои губы, но, к облегчению Семёна, в её глазах светилась радость. Больше всего он опасался увидеть в её лице стыд или, того хуже, сожаление или испуг. — Как будем завтракать? — спросила наконец Аннуир. — Костёр разводить не стоит — остальные увидят... — Да, не надо — выпьем чая и пожуём немного ветчины. Уже в пути поедим горячее. Он вновь посмотрел на часы — вот теперь уже пора было собираться. — Матвей, вставай, — громко говорить Семён по-прежнему не хотел, чтобы опять же не привлечь внимания онкилонов, поэтому просто подошёл к спящему приятелю и потряс его за плечо, пока тот не проснулся. Аннуир точно так же растолкала Павла. Глотнув чая из термоса и съев по куску ветчины (холодная, без соли, она была практически безвкусной, но делать было нечего), они, стараясь не шуметь, вышли из землянки, когда небо только-только начало светлеть. Семён и Аннуир шли чуть в стороне от остальных, крепко держась за руки и улыбаясь друг другу.