Несказанное

Можно долго идти по лезвию ножа, не замечая, что под тобой не острие, а тонкий лед. Внутри что-то треснуло. Глухо. Трещина тянется вдоль грудной клетки, доходит до горла. Своими холодными пальцами вцепляется в шею, перекрывает кислород. Он открывает рот, говорит какие-то слова, жестикулирует. Но это все превращается в один бесконечный белый шум. Арсений не понимает, что что-то не так. Она сглатывает. Медленно, будто глотка не слушается. Затем, с усилием. — Вы ведь ее знаете, да? Близко?

***

Теперь им по восемнадцать. Последнее беззаботное лето в их жизни. До студенческой суеты осталось девять дней. Деревня спала глухим сном, а они стояли у озера в четыре часа семь минут утра. Дом бабушки Насти терялся в темноте, но был в километре отсюда. Еще не рассвет. Небо висело над ними тяжело, тускло-серым. Озеро лежало неподвижной черной плитой. Туман расстелился по всей его глади. Лес на той стороне стоял пугающей, непроглядной стеной. Казалось, и зайти в него нельзя. Ели сразу утащат тебя вглубь. Под ногами холодный ил. Воздух щиплет кожу, ледяным царапает голые ребра. Лиза стоит на кромке воды в одних черных трусах. Позвонки выпирают из-под тонкой кожи спины острыми бугорками. Прядь волос прилипла к липкой задней стороне шеи. Лопатки острые. Ноги длинные. Дрожат. Кожа бледная, почти синяя. Она стоит тут нелепо. Будто кто-то поставил ее сюда как восковую фигуру и ушел. Она стоит по щиколотки, но Настя то уже по пояс в воде. Брызгается и чему-то по-детски радуется. — Давай сюда! Лиза не шевелится, не отвечает, обхватывает себя руками. Смотрит на абсурдную картину перед собой. Но не вниз. Ей кажется — посмотрит и увидит, как зыбучие пески поглощают ее ступни. И тут подруга поворачивается. Смотрит на нее долго и молча. И в этом взгляде нечто странное. Не только веселье. В нём что-то не то. — Что? Слабо? Ее выражение потеряло улыбку, а голос приобрел плоскую интонацию. Не просто смотрит, а ощупывает, холодным, чужим прикосновением. Как будто ей нравится, что Лиза не может. Соллар не шевелится. Грудь замирает, но уже не от холода, а от обиды, которую нельзя толком объяснить и доказать. Но она чувствует, что уже тогда между ними что-то не то. И в этом мгновении, где еще не было Арсениев, раздается резкий неприятный звук. Ложка касается края кружки.

***

Лиза дернулась. Озеро пропало, но бесконечная дыра в груди осталась, которая царапается хлеще, чем любая кошка. — Близко? Она поворачивает к нему лицо. Слишком быстро и слишком резко. И ее собственный голос звучит незнакомо. Когда внутри уже закипает, а ещё нельзя прокричать. Он замирает. Ложка всё ещё в его руке. Он медленно опускает её на стол. Глаза на неё. Спокойно. — Лиза… Вы сейчас о чём? Он правда выглядит напуганным и ошалевшим от такой смены атмосферы. Совершенно неожиданной. — Ваша подруга Настя… Да, мне кажется тогда в театре я видел с тобой какую-то блондинку… Она видит его искренность и это совершенно сбивает с толку. Потому что в голове у нее другие кадры: Настино подозрительное поведение последние несколько дней, неподдельный интерес к Лизиному преподу, и самое главное… — Это те связи из театра… Подруга шепчет в ее воспоминаниях. Связи из того самого театра, где играет Арсений. Сквозь стену стойких и железобетонных доказательств, маленьким молоточком пробирается ледяное осознание, что на эти чувства она не имеет права. Ты ему кто? Мысль ударяет ниже пояса, лишая мизерных остатков воздуха. Никто. Неуравновешенная студентка, которая неловко подарила ему цветы и таблетки его пьет. Всё. Так что нечего тут пыхтеть от злости и зубами скрипеть. А он все еще смотрит. Как большой спокойный кот. Он ловит ее смятение, белизну костяшек, пока она держится за стол и ее учащенное дыхание. — Я не очень понимаю, что вы имеете в виду. Можете просто объяснить? Да в том то и дело. Горло превращается в бетонную плиту и затягивается колючей проволокой. Рот не открывается, губы только подрагивают. Глаза предательски влажные, и за эту влажность стыд добавляется к ярости. Неминуемой, всепоглощающей ярости. В своих фантазиях она опрокидывает стол и орет. — Я все знаю! Вы с Настей… Твари! В настоящем Арсений медленно, очень медленно, словно протягивает руку к разъяренному льву, касается ее костяшек кончиками пальцев. Прикосновение ударяет ее сильнее удара тока. Соллар вскакивает, под ней с ужасным грохотом падает стул. Она даже не смотрит. Путается в его ножках, которые теперь лежат кверху. — Извините. Я ухожу. Как подстреленный зверек девушка шарахается от кухни. Автоматическим действием и почти бегом бросается к выходу. Вслепую натягивает бомбер. Сзади слышаться шаги, она на них не обращает никакого внимания. Почти врезается в дверь и хватается за холодную ручку. В этот момент неуместно звякает ее телефон. Экран разрезает сумрак коридора и на секунду ее ослепляет. «Нестеров. Сын директора театра. Сначала обещает мне золотые горы, если я уйду от Геры, затем исчезает. Но я все равно без него не могу.» Занавес. На секунду стало пусто и послышался звон в ушах, затем по всему ее телу разлился липкий удушающий стыд. За то, как она весело поверила в свой детектив. За то, как она бессильна перед монстром собственных мыслей. За то, что он стал свидетелем вихря ее импульсивности. За то, что это все произошло как в глупых ситкомах, построенных на совпадениях. За то, как за секунды она похоронила их двоих. Губы дрогнули, будто собирались произнести что-то. Смешок, оправдание или извинение. Но горло оставалось затянуто колючим узлом. Больше всего на свете ей сейчас хотелось скатиться вниз по двери и прикрыть голову руками. Но вместо этого она стояла в неудобной позе, все еще держась за дверную ручку. Бессилие ощущалось физически, будто сверху на нее упал товарный поезд. В голове звенело. Дура. В груди снова заныла та же дыра, но теперь она была заполнена не яростью, а чем-то гораздо более противным — жгучим, унизительным осознанием собственной глупости. Она медленно повесила бомбер обратно и развернулась, невозмутимо возвращаясь на кухню. — Что-то крепче чая есть? Арсений моргнул, совершенно дезориентированный. Он тяжело вздохнул, неуверенно идя за Лизой, которая уже поставила на место стул и уселась на него. — Не уверен, что это вам сейчас нужно. Он сел на свое привычное место, и картина сложилась так, будто они продолжают спокойно чаевничать и этого всплеска не было. На его немой вопрос Соллар нервно усмехнулась и покачала головой. — Простите, я… Она прикусила губу и сжала руки на коленях. — Неважно. Я ошиблась. Преподавателя такой ответ не устроил. Он повел бровью и чуть нахмурился. В любом случае, этот человек заслуживал объяснений. Лиза тяжело вздохнула и подняла на него глаза. — Ладно, давайте по факту. Вы знаете Арсения Нестерова? — Если я скажу «да», вы опять кинетесь к выходу? Из Соллар вылетел смешок, она быстро прикрылась рукой и в смущении улыбнулась. Стала допивать свой ледяной чай. Отказалась от его предложения налить кипятка. После недолгой паузы Арсений вздохнул и откинулся на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Знаю. Папаша продвигает его в постановки, но сам он актером быть конечно же не хочет. Нарциссичный, неприятный молодой человек. А что? Лиза переваривала информацию, уставившись в одну точку, наблюдала как в окне летают вороны. — У него много женщин? Собеседник кивнул. — Почему спрашиваете? Девушка почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам. Она вертела в руках уже пустую кружку, с интересом ее рассматривая. Обычная. Белая. — Дело в Насте. Она вздыхает, не отрывая взгляд от фарфора. — Она… Призналась мне, что изменяет своему парню. И…Я знала, что это связанно с ее связями в театре… Лиза быстро подняла на него глаза. Он слушал, внимательно. И не отводил от нее взор. Но кажется, начал догадываться. — Я только что спросила с кем она спит, и она написала: «Арсений». Она выпалила последнее слово и остолбенела. Сердце колотило так громко, что заглушало крики птиц. Соллар понимала, что фактически сейчас признается ему в своей ревности. Она не смела поднять голову. Мужчина смотрел на нее. Его губы дрогнули, не в усмешке, а каком-то странном, неуловимом движении. Его глаза чуть смягчились. В них мелькнуло понимание. Он увидел ее панику, этот комок стыда и страха. Увидел, что это имя в сообщении для нее было его именем. Он не стал спрашивать, какое он вообще имеет отношение к Насте. — Я понял. Сказал очень тихо и без иронии. От этой фразы у Лизы что-то сжалось, а затем резко отпустило. Он понял. Значит теперь ей не нужно оправдываться, еще что-то объяснять… Они просто это забудут.

***

Двор растворился в боковых зеркалах слишком быстро. Лиза жала на газ чуть сильнее, чем надо. Шум двигателя сливался с гулом в голове, и от этого хотелось ещё больше ускориться. Она уехала от него почти сразу после того, как диалог пришел к своему логическому завершению. Они больше не возвращались к той теме, вернулись к бытовым обсуждениям. Она ловила себя на том, что руки потеют, и сжимала руль так, что пальцы начинали неметь. Соллар пыталась убежать от своих же мыслей, но они неустанно ее нагоняли. Уровень стыда был даже выше, чем тогда, когда она наблевала на стол в доме Насти при ее родителях. На пассажирском из сумки вываливался телефон, где копились непрочитанные сообщения от подруги. Которые, в конечном итоге, так и останутся без ответа. Мусорный бак с грохотом укатился в сторону, когда бампер машины задел его при Лизиных попытках припарковаться. Она залетела в дом резкими, агрессивными движениями. Не разуваясь и не включая свет, прошла на кухню, схватила фильтр с водой, до краев налила в чашку и чуть не захлебнулась. Поставила кружку на стол с такой силой, что все расплескалось. Вспомнила, что в сумке также завалялась пачка сигарет. Молния заела. Соллар дернула сильнее, ничего не произошло. — Да блять! Ещё рывок. Молния поддалась на сантиметр и снова замерла. Лиза взвыла от бессилия, швырнула сумку на пол. Пинком отправила её под стол. Дышала ртом, часто. В глазах стояли предательские слёзы злости. Не от обиды, а от тупой, унизительной беспомощности. Она пнула ножку стула, боль стрельнула в пальцы ног. Запасная пачка всегда лежала в тумбочке у кровати. Затянулась так резко, что закашлялась. Во дворе залаяла собака, из коридора на лестничной клетке послышался смех. Кто-то счастливый возвращался домой. Жизнь шла своим чередом, а ей нужно было только пережить этот вечер.

***

Когда раздался звук будильника, она не спала. Лежала на спине, смотря в потолок. В голове была непривычная, звенящая тишина. Такая полная, что становилось не по себе, будто кто-то выключил наконец оглушительную сирену, которая звучала годами, и теперь организм отказывался верить в новую реальность. Покой казался подозрительным. Батареи были холодные, поэтому дорога до ванной превратилась в спринтерский забег по ледяному паркету. Соллар залезла под душ и выкрутила кран на максимум, подставив спину почти кипящей воде. Обжигающие струи били по коже, оставляя алые пятна, но чудесным образом именно эта боль возвращала ощущение реальности. Пульс учащался, и мир вокруг постепенно наполнялся красками. Она включала Земфиру, пока на полу от босых ног оставались мокрые следы. Поставила варить кофе. Поспешила закутаться в толстовку. Позвонила Жирному. — Че ты делаешь? — Да вот из дома вышел, автобус подходит. — Ну вот и едь на нем, придурок. — Че придурок то? Ну вот на нем и поеду. На хватало еще рожу твою недовольную с утра видеть. Такие разговоры ни о чем тоже помогали вернуться к миру живых. Соллар открыла холодильник и поморщилась. Вчерашняя порция риса, пол-лимона, два питьевых йогурта, и… Собственно все. Хорошо, что сигареты всегда были под рукой. Не было настроения наряжаться или сильно краситься. По привычке обвела губы красным, надела джинсы. Вот и все сборы. Сережа правда приехал на автобусе. Встретил ее в коридоре, раздражительно хлюпая носом. В объемном грязно-зеленом худи он походил на плюшевого медвежонка, что аж хотелось его пощупать. Первая пара, несомненно, Арсения Сергеевича. Он вошел вовремя и безупречно. В черном бадлоне с закатанными рукавами, обнажающими предплечья с проступающими венами. Ни один мускул не его лице не дрогнул, когда его глаза скользнули по ней. Ровно на столько, на сколько положено скользить взгляду преподавателя по студентам. Не на секунду дольше. Ее челюсти напряглись так, что заныли скулы. К горлу подступал плотный, удушливый ком. Он состоял из вчерашней уязвимости, которую она случайно показала. Преподаватель вел пару спокойно. Его бархатный голос, размеренный и ровный, заполнял аудиторию, рассказывая про особенности перевода. Он вызывал к доске Заумову, поправлял ее с той же мягкой, профессиональной улыбкой. Абсолютно ничего в нем, ни интонация, ни взгляд, ни поза, не выдавало того, что вчера Лиза Соллар вообще существовала на его кухне. И это спокойствие выводило ее из себя большего всего. Его непоколебимость читалась как полное безразличие. Не просто тактичное игнорирование, а глубокое, подлинное равнодушие. Вчерашний их инцидент был для него ошибкой, той, которую обычно забывают с вежливой улыбкой. Девушка отвернулась к окну и сжимала в руках ручку. Хотелось бросить в него. Затем и весь пенал и чтобы следом полетела парта. Может быть, хоть тогда, она будет достойна права получить порцию его внимания. — Че с тобой? Сережа, конечно, не слепой и его эмоциональный интеллект немножко развит, поэтому всеми своими фибрами он чувствует исходящее от нее напряжение. Лиза тяжело вздыхает и мотает головой. Пока не время. На перерыве Жирный куда-то делся. Может, пошел в туалет, может, в столовую. Лиза точно не помнила, что он сказал. Села на скамейку в коридоре, вжавшись спиной в холодную стену, апатично рассматривая все вокруг и слушая эту непрекращающуюся, давящую тишину в своей голове. Неожиданно, прямо перед ее глазами возник картонный стаканчик. Донесся насыщенный и обволакивающий аромат свежее сваренного кофе. Не той бурды из автомата, а из той кофейни на первом тоже, которую они с Серегой нахваливали. Она медленно подняла глаза. Над ней стоял Арсений. В его второй руке был совершенно такой же стаканчик. Непонятно сколько времени прошло, но первые секунды она совершенно не шевелилась. Молча смотрела на него, и на то, как его рука нелепо к ней вытянулась, с выражением полного безразличия. Он не выдержал этого немого испытания. Мягко вздохнув, он опустился рядом, оставив между ними расстояние в пару десятков сантиметров. Достаточно, чтобы не нарушать границы, но уже недостаточно, чтобы считать их чужими. И только тогда, когда тепло его плеча стало ощущаться боковым зрением, она механически протянула руку и взяла стакан. Картон был горячим, почти обжигающим. — Опять не спали всю ночь? Выглядите так. На долю секунды ей показалось, что ее оскорбляют. Губы сами собой сложились в язвительную усмешку, готовая бросить в ответ что-то острое. Но он повернулся к ней, и она поймала его взгляд. В нём не было ни насмешки, ни снисхождения. Была усталая, почти что профессиональная констатация факта. Как врач, видящий симптомы знакомой болезни. Лиза прочистила горло и сделала первый глоток. Тепло разлилось по всему телу, но непонятно, чья это была заслуга Смакуя вкус на языке, она выдавила из себя одно еле слышное слово. — Спала. Он еще недолго оценивал ее взглядом, затем кивнул, больше себе, и повернул голову прямо, уставившись а коридор. В этот момент Соллар начала закипать как чайник. Арсений Сергеевич просто сидел. Смотрел вперед и попивал этот несчастный кофе. Ничего в его позе, лице и прочих чертах не выдавало в нем того, что он вообще испытывает к ней хоть какую-то эмоцию. Злость в ней была тупой, всепоглощающей и глупой. Ей хотелось встряхнуть его за плечи, чтобы сбросить наконец эту стену его безразличия, которую он выдавал за спокойствие. Она сжала стаканчик сильнее. — Сколько? Арсений медленно повернул голову обратно на нее и слегка нахмурился. — Триста миллиметров. Вам мало? В голове у нее что-то щелкнуло. Белая, слепая ярость, от которой перехватило дыхание. Он что, совсем идиот? — Сколько стоит? Она процедила сквозь зубы, прожигая его взглядом, рассчитывая, что его стена равнодушия потрескается. Преподаватель отставил свой стаканчик, поставив его на скамейку с мягким стуком. Повернулся к ней всем корпусом, и его взгляд стал пристальным, изучающим. Он видел всё: дрожь в ее руках, сжатые челюсти, панический блеск в глазах. — Лиза Произнес он тихо. — Не придумывайте. Девушка дернулась, чтобы встать, чтобы сбежать, но ее тело не слушалось, пригвожденное к скамейке этим взглядом. Хотела что-то сказать, но осеклась. Она не смела говорить с ним о личном, о его чувствах, об ее. Потому что это было бы не просто глупо, это было бы самоубийственно. Какие могут быть «чувства» между ними? Она — взбалмошная студентка, устроившая истерику на его кухне. Он — преподаватель, по долгу службы вынужденный разгребать последствия ее эмоциональных взрывов. Любой ее вопрос о личном повис бы в воздухе нелепым, жалким лепетом, унизительной попыткой придать их странным отношениям глубину, которой в них не было и не могло быть. Он смотрел на нее, все так же спокойно, и в этой тишине она слышала лишь унизительный гул собственной ненужности. Ее злость, такая яркая и жгучая секунду назад, сдувалась, оставляя после себя горький осадок стыда. Она пыталась злиться на него, а в итоге злилась на саму себя, за эту неспособность быть хоть немного похожей на него, за эту вечную готовность сгорать дотла от одного его взгляда, в то время как он оставался несгораемым. Он поднялся. — Допивайте кофе Сказал он уже обычным, лекторским тоном. — И постарайтесь сегодня нормально поспать. И он ушел. Она сидела, сжимая в руках треснувший стаканчик, и слушала, как затихают его шаги. А внутри все замирало и цепенело от осознания простой, убойной истины: самое страшное это не его равнодушие. Самое страшное это его забота, за которой не стоит ровным счетом ничего, кроме профессионального долга. И то, что этой казенной заботы ей, почему-то, хотелось больше всего на свете.

***

На следующее утро Лиза встала с четким планом: ее мир больше не крутится вокруг Арсения Попова. Прошлый вечер она провела за переводами, заказала пиццу и досмотрела сериал. Легла спать в полночь. Проснулась с новым, довольным настроем. Сережа вцепился в подлокотник, когда она гнала за 150. — Ты в своем уме? Просипел он, когда они чуть не снесли светофор. — Абсолютно. Девушка хмыкнула и прибавила газ. Они влетели в здание университета, едва успев захватить из машины сумки, и пулей понеслись по коридору, оставляя за собой возмущенные взгляды преподавателей и смешки студентов. — Ты хоть знаешь, какая у него тема? Запыхавшись, спросил Сережа, пытаясь поспеть за ней. — Какая разница? Отмахнулась она, резко останавливаясь перед знакомой дверью. Глубоко вдохнула, расправила плечи, и с самым наглым и беззаботным видом, на который была способна, нажала на ручку. Дверь со скрипом открылась, прервав ровный, бархатный голос, доносившийся из аудитории. Все головы повернулись к ним. И в центре этого всеобщего внимания, у доски, замер Арсений Сергеевич. Мел замер у него в пальцах. Лиза прошла к своей парте с развязной неспешностью, хотя сердце колотилось как сумасшедшее. — Простите за опоздание. Пробки. Бросила она в пространство, не глядя на него, и плюхнулась на стул. Сережа, красный от смущения и бега, проскользнул следом. В аудитории на секунду воцарилась тишина. Арсений Сергеевич медленно опустил мел. Его взгляд был тяжелым и пристальным. Он смотрел прямо на Лизу. Потом он медленно кивнул, будто принимая к сведению некий непреложный факт, и так же спокойно продолжил вести пару. И это было...необычно. И идеально для ее плана. Началось самое веселое. Пока он говорил о сложных грамматических конструкциях, Лиза и Сережа устроили чемпионат по рисованию карикатур в тетради. Она чувствовала себя на высоте. Она шутила, смеялась тихим, сдавленным смешком, который, казалось, резал бархатный поток его речи. Она ловила на себе его взгляд, быстрый, скользящий, и тут же отводила глаза, демонстративно зевая. Смотри, смотри, как мне скучно. Как мне плевать. Ей действительно было поебать. Прямо сейчас, в этой аудитории, под звуки его голоса, она была свободна. Ее мир качался на качелях ее собственного веселья, а он в нем был просто фоном. Когда пара кончилась, она первой вскочила с места, сгребая вещи в сумку. — Пошли, Жирный, в столовой сегодня сосиски в тесте. Бросила она, уже направляясь к выходу в толпе студентов и не оглядываясь на преподавательский стол. План работал безупречно. Она вышла непобежденной. — Лиза. Его голос прозвучал негромко, но как-то так, что его услышали сквозь гул расходящихся студентов. Он не кричал. Он просто назвал ее имя, и этого оказалось достаточно, чтобы ее ноги приросли к полу где-то в двух шагах от заветной двери. План рухнул. Мысль пронеслась обжигающим электрическим разрядом. Вся ее показная бравада, все утреннее напряжение, все это лопнуло, как мыльный пузырь, от одного только звука ее имени, произнесенного его голосом. Она медленно, очень медленно обернулась. Сережа замер рядом. Арсений Сергеевич стоял у своего стола, опираясь на него ладонями. Он смотрел прямо на нее. — Можно вас на минутку?