Свободных авгинов в Риме нет

Мягкая кисть провела алую полосу вниз от ключицы. Авантюрин вздрогнул от легкой щекотки и секундной тревоги, издавая сдавленный стон. — Мне остановиться? — голос Веритаса был очень тихим и спокойным. Почувствовав дрожь обнаженного тела под ним, кисть тут же остановила свой путь. — Нет. Просто щекотно, продолжай, — Авантюрин мягко улыбнулся, радуясь реакции Веритаса, и прикрыл глаза, отдавая свое тело в качестве холста в чужие руки. Кисть снова коснулась кожи, рисуя что-то невероятно красивое на выпирающих ребрах. Это был уже седьмой раз, когда Веритас покрывал его тело узорами, не жалея собственного свободного времени и остатки красок. Ощущения все еще казались странными, непривычными, немного тревожными. Но приятными. Было страшно признаваться в этом самому себе. Впрочем, не так страшно, как проснуться после ночи пьянства в чужой постели, изрисованным с головы до нижней части живота различными рисунками, подобно воинам бриттов. Еще и с чужой рукой на груди. Паника и звенящая от похмелья голова в то утро не позволили рационально мыслить, склонив к позорному побегу из чужих покоев. — С этой стороны почти все. Подвинься, — сильные руки приподняли Авантюрина за поясницу и положили немного ближе к краю. — И зачем просить было? Сам отлично справляешься, — улыбнулся Авантюрин, подсматривая за чужими действиями одним приоткрытым глазом. Рацио ничего не ответил. Только макнул кисть в чашу краски и сильнее склонился к постели, дотягиваясь до середины плоского живота. Авантюрин выдохнул, вцепился руками в шелк простыни по бокам от своей головы и позволил разнеженному разуму наслаждаться моментом. Только ради подобных спокойных дней и стоило жить. Впервые за долгие годы рабства ему было так спокойно отдавать кому-то контроль над своим телом: Веритас был осторожным, бережным и, кажется, искренне восхищался его красотой. Не похотливо и грязно, но искренне, как могут только творцы. И все же Авантюрин никогда не обманывал себя ожиданиями быть любимым. Рим — город крови и выгоды, и любовь здесь пропахла железом. — Откуда этот? — Веритас осторожно провел пальцами по шраму чуть ниже пупка. Авантюрин поежился от неприятных воспоминаний. Один из первых владельцев имел странную страсть к использованию свечей не по назначению. Мысли обжигающей болью пронеслись по коже, воскрешая в памяти боль от горящего воска и крепкие руки, не позволяющие уйти от пылающей пытки. — Один старый знакомый любил играть в Вулкана, — попытка отшутиться не произвела на Веритаса никакого впечатления. Он ничего не ответил, молча погладив место старых ран костяшками пальцев, и снова макнул в краски кисть. В последние дни разговоры о шрамах стали обыденностью. Первый такой произошел в одну из ночей после распития ядовитого вина, когда Рацио снова захотел покрыть его тело узорами. Авантюрин откровенно испугался. Не на пьяную голову такая авантюра казалась опасной и жутко неприятной. К огромному удивлению, юлить и упираться не пришлось — Веритас сразу принял отказ. И тогда Авантюрин рискнул согласиться. Пальцы Веритаса коснулись ткани на бедрах, вызывая неконтролируемою дрожь в мышцах живота. — Могу я приспустить ткань ниже? — спросил он. — Что, места не хватает? — улыбнулся Авантюрин, слегка приподнявшись над постелью, желая увидеть, что там происходило на его коже. На месте старого ожога теперь красовалась ветвь с маленькими цветками, напоминающая яблоню. Авантюрин густо покраснел и упал обратно на кровать, прикрывая веки рукой. — Можешь, — неловко пробормотал Авантюрин, успев разочароваться в собственном воображении. Щеки начали пылать еще сильнее, когда ткань потянули ниже, оголяя выпирающие тазовые косточки. Испытывать стеснение вместо привычного отвращения было до ужаса странно. — На тебе и правда мало места. Слишком миниатюрный, — слова Веритаса ничем не помогали, заставляя щеки гореть ярче, а мышцы живота нервно подергиваться. Проклятый римлянин. — Тогда использовал бы что-то более подходящее для своих развлечений, — смущение само собой заставило Авантюрина начать припираться. — Ты же сам говорил, что плату я могу установить самостоятельно. Теперь не жалуйся, — посмеивался Веритас. Авантюрин тяжело вздохнул грудью, стараясь не мешать чужим рукам, и смирился со своим положением. Постоянные споры уже больше казались теплой традицией, нежели способом выживания: за столько часов, проведенных вместе, Веритас все меньше казался угрозой и все больше походил на друга. Они проводили вечера за распитием вина и долгими теплыми разговорами на латинском, делили одну постель на двоих лишь для сна, Авантюрин подворовывал самые лакомые кусочки с чужого стола, а Веритас гладил его тело нежными руками и мягкими кистями, даруя давно забытое чувство спокойствия. Он вообще казался каким-то нелепым и очень печальным, когда не прятался за напускным пренебрежением ко всему окружающему. Болтал себе что-то под нос, когда погружался в работу, глупо шутил на непонятные темы, постоянно спорил и грубил, но всегда уступал, как только замечал настоящую тревогу в чужих глазах. Авантюрин знал, что был хорош достаточно, чтобы пленить собой даже самого гениального человека в Александрии. Но почему-то от этой мысли было грустно. — А этот откуда? — прервал поток мыслей тихий голос Веритаса. Его большой палец нежно водил по глубокому шраму чуть выше тазовой косточки. Авантюрин усмехнулся. — Не поверишь. — Постарайся удивить меня, — принял вызов Веритас. — Упал с дерева, пытаясь снять с ветки кота. — Врешь, — моментально ответил Веритас. — Я же говорил! В свое оправдание скажу, что мне было семь, — засмеялся Авантюрин, вспоминая тот день. Последний день, когда он не был рабом Рима. Не было ничего удивительного в том, что ему не поверили. Все тело Авантюрина, подобно распаханному полю, было усеяно шрамами, и почти за каждой белой полосой стояли жестокие люди и горькие слезы. Авантюрин никогда не пытался вызвать жалость, и он был рад, что Рацио не посмел так сильно его оскорбить. Все их разговоры о шрамах казались столь обыденными, будто они обсуждали погоду или очередные скачки в большом цирке. Терпение обоих сдало лишь единожды. На четвертый раз Веритас попросил его оголить спину, чтобы оставить более сложный рисунок на поверхности поровнее. Авантюрин нехотя подчинился, оголяя исполосованную шрамами спину — некоторые из них все еще были свежими. Ни одно слово в ту ночь не было сказано, ни одна слеза не пролита. Рацио долго смотрел перед собой, сохраняя пугающую тишину в их комнате, и, так и не взяв кисть в руки, натянул зеленую тунику обратно на плечи и мягко обнял со спины. Авантюрин позволил, сжавшись на постели в обиженный комок. — В таком случае могу лишь порадоваться, что ты не свернул себе шею, — усмехнулся Веритас истории про кота. — А что, ты бы расстроился? — Разумеется. Кто бы тогда работал моим холстом? Авантюрин пнул Веритаса коленом в бок, еле сдерживая собственный смех. — Да ну тебя. Вот обижусь и пришлю вместо себя Сугилита. Ты знал, что он считает тебя красавчиком? — Из него не получился бы холст, — Веритас поймал одной рукой чужое колено и вместе с ним наклонился вперед, заглядывая Авантюрину прямо в глаза, — но, по крайней мере, у него определенно хороший вкус. — Ногу отпусти, позорище, — расхохотался Авантюрин, щелкнув его по лбу. Почему-то грело душу, что Веритасу становилось лучше от их совместных вечеров, проведенных за красками и шутками. По крайней мере, теперь от Веритаса не веяло смертью и разбитыми мечтами. Они продолжали смеяться и дурачиться, когда в дверь трижды постучали. Авантюрин встрепенулся, отпихнул от себя Рацио и потянул к себе алую простыню. Слишком поздно в голову пришла мысль, что краски могут смазаться. — Не впускай никого, — попросил Авантюрин, нахмурив брови, — пожалуйста. — Все в порядке, сиди, — успокаивающе ответил Веритас, поднимаясь с постели, и тихо подошел к двери, говоря с человеком за ней немного громче. — Я не ждал посетителей. — И все же я решил зайти лично, — прозвучавший голос Даймонда мурашками прошелся вдоль оголенного позвоночника. Веритас не мог не впустить сенатора. Дверь немного приоткрылась, не пропуская посетителя сразу внутрь. Веритас загородил своим телом сидящего на постели Авантюрина, тихо приветствуя сенатора на латинском. Слов было не разобрать, и в голове судорожно крутились мысли. Больше всего хотелось завернуться в простыни и теплые одеяла, прячась от чужих взглядов, но чужую работу было жалко портить. И все же становилось нерационально противно от мысли, что кто-то посторонний увидит их личный миг искусства, пойманный в клетку. В конце концов, его видели и в куда худших состояниях. Приняв решение, Авантюрин оставил простыни лишь на своих коленях, когда дверь открылась полностью, пропуская внутрь сенатора и следующую сразу за ним Джейд. Она была красива, как и всегда, изящно склоняя голову в качестве приветствия. Авантюрин позволил себе легкую улыбку и зеркальный кивок головой. — Прошу прощения за беспорядок, — неловко почесал голову Рацио, осматривая стол со сваленными на него вещами. — Не бери в голову, я пришлю слуг, — Даймонд спокойно скинул несколько свитков, освобождая себе место. — Джейд, оставь все на столе. Дева послушно кивнула и добавила к стопке свитков на столе еще несколько бумаг. Других команд не последовало, и она без стеснения села прямо около Авантюрина, мягко положив руку на голое плечо. От касания по коже пошла непрошенная дрожь. — Он тебя не обижает, правда? — еле слышно прошептала Джейд ему прямо на ухо, скептически оглядывая рисунки на теле. Авантюрин был рад, что наконец мог говорить с этой девой без участия Топаз, по очереди переводившей каждое их слово. — Веритас-то? — ухмыльнулся Авантюрин, мягко убирая руку Джейд, чтобы оставить на ней еле заметный поцелуй. — Не больше других. Дева предпочла не отвечать, опустив на его грудь красноречивый взгляд. Авантюрину не было страшно оголять перед ней тело или даже душу, но присутствие Даймонда сильно нервировало, заставляя руки подрагивать. У сенатора была полная власть над телом и душой каждого в этом огромном доме, и оставалось надеяться, что Авантюрин был слишком незначительным, чтобы попасть под горячую руку. Во второй раз. — Интересно выглядит, — Даймонд смотрел прямо на его разукрашенную цветами и лозами грудь. Руки сразу дернулись, желая прикрыться. Авантюрин пересилил себя, выдавив легкую улыбку и опустив взгляд. Играть с огнем обычно было весело, но играть с сенатором пока что выходило только больно. — Ничего такого, что было бы достойно твоего внимания, — Веритас попытался вернуть взгляд сенатора на себя, — что в бумагах? Даймонд улыбнулся, не отводя колкого взгляда от Авантюрина, и раскинулся удобнее в своем кресле. Дверь оставили открытой, и холодок начал морозить обнаженную кожу. Авантюрин надеялся, что их поскорее оставят в покое. — В бумагах — решение по твоему запросу. А я все думал, зачем тебе лишняя работа. Даже захотел глянуть лично, — Даймонд прожигал в Авантюрине дыру своим взглядом — он был в этом уверен, даже не поднимая глаз. Ладонь Джейд легко коснулась поясницы, успокаивая. Не помогло, но ее руки, по крайней мере, всегда были теплыми и нежными. — С каких пор сенатор лично занимается такими вопросами? — продолжал перетягивать на себя внимание Веритас, становясь в узком пространстве прямо перед глазами Даймонда. Наконец внимательный взгляд сменил свою цель. — В Риме все лучше делать лично, Рацио. Не проверишь самостоятельно и даже не заметишь, как крысы начнут грызть вещи в твоем доме. Джейд, — обратился он к деве, чуть повысив голос, — подай вина. Веритас шагнул назад, пропуская ее к стоящей в углу амфоре. Пока чаши наполнялись вином, Даймонд продолжил говорить: — Теперь вижу, зачем тебе понадобились дополнительные средства. Чем ты занимаешься? Авантюрин поежился, осознавая, что речь идет о нем. Любое движение казалось опасным, и он продолжал спокойно сидеть на чужих простынях, поглядывая за действиями Джейд с легкой вежливой улыбкой на устах. — Практикуюсь, — ответил ему Веритас, усаживаясь в кресло рядом и отпивая вино на пару с собеседником. — Роспись, которую ты мне поручил, ляжет на рельефных поверхностях. Человеческое тело подходит лучше ровных свитков. — Вот как. Почему не взял глину? — Глина стоит денег. Даймонд усмехнулся, отставляя вино на стол, и слегка наклонился вперед, чтобы разглядеть Авантюрина. Какая удача: сегодня Веритас покрыл его цветами и ветвями, а не чем-то, что могло бы вызвать гнев хозяина. Еще пару дней назад между его ключиц свернулся клубочком кот на красной ткани. Не то чтобы Веритас сделал это намеренно — кроме алого у него даже других красок не было, — но не стоило рисковать, давая Даймонду право на догадки. — Он стоит не сильно дороже глины, так еще и краска не сохранится, — Даймонд оперся на колени руками, сверля взглядом рисунки. Воздуха стало сильно не хватать. Авантюрин на секунду пересекся взглядом с сенатором и поспешил тут же переключить внимание на Джейд, оставшуюся в углу комнаты вместе с опустевшей амфорой. — Смысл не в этом, — ответил Веритас. — В чем же тогда? Смысл имеет лишь то, что можно сохранить. Это же, — с пренебрежением Даймонд указал рукой на своего раба, — слишком недолговечно. Казалось, будто они обсуждали покупку треснувшего блюда у гончара за пару медяков, а не человека, который их прекрасно понимает. Почему-то было легче переносить подобные разговоры, когда окружающие его римляне считали, будто их не понимают. — Воспоминания сохранятся. Умение сохранится, — спокойно ответил Веритас, своим голосом успокаивая и самого Авантюрина. Было тошно от мысли, что он получил от кого-то защиту, пусть даже неосознанную. Жизнь приучила полагаться на себя и только. — Расточительно, — лаконично завершил мысль сенатор и расслабленно облокотился на спинку кресла, возвращая в руку вино. — Авантюрин, как твои успехи в латинском? — Неплохо, сенатор, — ответ на чужом языке все еще казался слегка неловким. Он не чувствовал в своих словах акцент, но знал, что тот точно был. По крайней мере, Рацио не уставал ему об этом говорить. — Тебя учили читать? — Нет, — ответил за него Веритас. Солгал. Зачем, интересно? Наверняка стыдился своего ученика — читать у Авантюрина получалось до смешного ужасно. Он и на своем языке почти не читал, латинский же плыл перед глазами бессвязной вязью линий и точек. — Правильно, — улыбнулся Веритасу сенатор, — рабы, склонные ко лжи, не должны уметь читать. Рад, что ты меня понимаешь. Даймонд поднял руку с вином, отдавая своеобразную честь, и Веритас отзеркалил его жест. И кто из них тут еще склонен ко лжи? Врет и не краснеет, а ведь его даже не станут за такое наказывать. Авантюрин еле сдержал довольную улыбку. Ставка на Рацио обещала быть даже выгоднее, чем он изначально думал. Бокал Даймонда опустел, и его заменили в руках на принесенные Джейд свитки. Один из них сенатор протянул Веритасу. — Здесь моя подпись и печать на выделение солидов. Пользуйся, но без фанатизма — тут все вычтется из твоей будущей платы. Веритас взял свиток с подрагивающими от радости руками и пробежался по тексту глазами. Написанное, видимо, его сильно порадовало. Авантюрин склонил голову к плечу, наблюдая за медленно расплывающейся на его лице улыбкой. Красиво. — Мне нужно больше места, — уточнил Веритас, аккуратно сворачивая свиток. — Будет тебе место, — улыбнулся сенатор, — свободных комнат тут пока предостаточно. Джейд выделит тебе одну из тех, что на первом этаже. Ты мне нравишься, Веритас, но не забывай о своей основной задаче. Развлекаться сможешь в свободное время. На последних словах сенатор снова кинул взгляд на Авантюрина, и ему пришлось спешно опустить глаза в пол. Плечи окончательно замерзли на сквозняке, и он позволил себе приобнять себя, согреваясь. Не особо помогало — взгляд Даймонда все равно пронизывал тело холодом до самых костей. — Это работа, а не развлечение, — слишком уж прохладно сказал Веритас. Почему-то стало немного обидно. — Как скажешь, — Даймонд встал, не выпуская из руки бокал, и подошел ближе к постели. Второй рукой он грубо схватил Авантюрина за подбородок, приподнимая голову, и осмотрел, подобно товару на прилавке. Бороться с желанием поднять глаза в таком положении было почти невозможно, и ему пришлось зацепиться взглядом за Веритаса. У того, кажется, слегка подрагивали руки. — Мне также будут нужны свободные руки, чтобы перенести необходимые вещи сюда. Я заберу его в город, — немного нервно сказал Веритас, бегло указывая на Авантюрина. Хватка Даймонда на лице стала крепче. — Он слишком слабый. Я пошлю с тобой Сапфира. Будь проклят этот сенатор. Авантюрин сжал челюсть, чтобы не вцепиться в его руку зубами. Пришлось уговаривать Веритаса несколько дней, чтобы тот согласился вытащить его в город, а теперь все старания могут так просто пойти прахом. Надо было срочно что-то придумать. — Господин, Сапфир будет занят, — вмешалась Джейд, — со дня на день прибудет аквилифер, за которым вы послали. Он потребовал несколько ночей в обществе Сапфира. — Ах, вот как, — протянул Даймонд, — пусть тогда идет Сугилит. Все нервы мне уже истрепал, пусть проветрится. — Нет нужды, — твердо ответил Веритас, скрещивая руки на груди, — я тоже старомоден, сенатор, и не люблю работать с новыми людьми. Ответа не последовало, и лишь большой палец Даймонда начал слегка скользить по бледному лицу Авантюрина. Он прекрасно научился держать это самое лицо, не показывая и тени недовольства, но сейчас до дрожи хотелось уйти от неприятного прикосновения. Власть в чужих руках была безграничной достаточно, чтобы всегда готовиться к худшему. — Хм, Рацио, ты подкармливаешь его? — спросил Даймонд, немного выгибая лицо Авантюрина в сторону, словно демонстрируя. — Кажется, кто-то отъел щеки. По спине прошелся целый рой мурашек, и дышать стало тяжелее. Это была ложь, сенатор сам все прекрасно понимал. Так же, как и Авантюрин понимал, как выглядел — в отражении фонтанов и прудов его тело выглядело все таким же тощим, как и всегда. Брошенные слова — угроза. Оставалось понять, кому она адресована. — Подкармливал бы, давай ты мне лишнюю еду. Твои слуги и так слишком тощие, — в очередной раз солгал за него Веритас. Для человека с именем Богини Истины он как-то слишком часто врал. — Напротив, Веритас, красоту необходимо сохранять, — Даймонд сжал лицо Авантюрина сильнее, предупреждая, и наконец отпустил, обратив свое внимание на Джейд. — Дорогая, когда закончишь здесь, зайди на кухню. Пусть сократят всем рабам порции. Себе можешь оставить что пожелаешь. Джейд натянуто улыбнулась, немного склонив голову. Будь проклят этот сенатор. Авантюрин мог терпеть, когда несправедливо относились к нему самому, но когда из-за его глупости страдали другие, становилось искренне невыносимо. Таков, кажется, был дар Фортуны — платить за его удачу приходилось другим. — В этом нет нужны, господин, — Авантюрин попытался выдавить из себя самую любезную улыбку и не запутаться в латинских словах, — с ваших столов остается достаточно объедков, чтобы их можно было удачно достичь. — Украсть, — по привычке поправил его Веритас, сразу зажмурившись от неуместности собственного комментария. — Украсть, — эхом повторил Даймонд. — Мне стоит отрубить тебе руку за кражу или голову повару за допущение этой кражи? Никто не осмелился прервать образовавшуюся тишину. Авантюрин прислушивался к собственному бешеному стуку сердца, моля о милости Гаятру и даже римскую Фортуну. Сенатор спокойно допил вино из своей чаши, медленно подправил тогу на плечах и тихо засмеялся. — Нет, он слишком вкусно готовит мясо в меду. Пусть живет, — Даймонд отошел к двери, продолжая тихо посмеиваться, — но вот за ложь придется отвечать. Когда-нибудь потом — в ближайшее время ты мне нужен целым. А пока, Рацио, можешь брать его куда пожелаешь. Главное — не забывай, чья он собственность. Джейд, не задерживайся. Бросив последние слова, Даймонд вышел, захлопнув за собой тяжелую дверь. Наконец-то получилось сделать вдох полной грудью и немного расслабить спину. Авантюрин даже не заметил, насколько крепко сжимал руки, оставляя на ладони небольшие царапины от ногтей. — Идиот, — прорычал Веритас, кинув Авантюрину ткань прямо в лицо, — совсем головой не думаешь? — Даже хуже, чем идиот, — согласилась с ним Джейд, залпом осушаю всю чашу вина, к которой раньше даже не прикасалась, — тебя провоцировали, а ты повелся как дитя. — Предатели, — недовольно прошипел Авантюрин на кельтском, начиная стирать с себя краску кинутой в него ранее тряпкой, — может, я очень переживаю, что Сугилит расплачется, не досчитавшись пары лишних оливок на тарелке. — Смотри, как бы собственную голову смог досчитать, — Джейд положила руку на бедро и повернулась к Веритасу. — Спасибо, что приглядываете за ним. — Не стоит благодарности, — он лишь устало потер пальцами переносицу и попросил поскорее разобраться со свитками. Авантюрин закатил глаза и сосредоточился на смывании краски с собственного тела. В каком-то смысле было даже приятно, что о нем пытались заботиться посторонние люди, но пугало это куда больше, чем радовало. За заботу о нем люди всегда платили слишком большую цену. Краска стиралась плохо, да и жалко было — несмотря на собственные слова, рисовал Веритас прекрасно. Убрав самые свежие линии с ребер и низа живота, Авантюрин решил оставить цветы на ключицах. По какой-то причине они напоминали ему о доме. Кажется, сестра любила эти цветы. Или не любила? — Ты меня слушаешь вообще? — по голове прилетел легкий удар свернутым свитком в руке Джейд. Дева сверкала в его сторону своими необычными глазами, чем-то походившими на змеиные. Все вокруг твердили, что это у него самые необычные глаза, но со взглядом Джейд ему тягаться было невозможно. — Не слушаю, — улыбнулся Авантюрин, подмигнув деве. Заметив, что Веритас куда-то пропал, он нервно забегал глазами по комнате. — А где?... — Ушел договариваться о поставке мрамора. Не потащишь же ты его на своих плечах, — теперь свиток прилетел легким ударом по голому плечу, и Авантюрин наигранно скорчился от боли. Джейд покачала головой, но улыбнулась, кидая на постель зеленую тунику. — Это ты уболтала Даймонда? — спросил Авантюрин, завалившись спиной на постель, даже не думая пока одеваться. — Нет. Он сам не против посмотреть, чем его сможет удивить этот Веритас. — Звучишь недовольной. Он тебе не нравится? — Пока не знаю, — Джейд оперлась бедрами на стол, смотря на Авантюрина сверху вниз. — Чего ты добиваешься? — Спина затекла — лежу вот, отдыхаю, — нагло ответил он, подпирая руками голову. Они все еще дрожали от воспоминаний об угрозах сенатора. Только Джейд этого видеть было не нужно. — Ты понял, о чем я говорю. Неужели ты не видишь, что господин Даймонд пришел предупредить тебя? — О том, чтобы я щеки не наел? Не волнуйся, с этим проблем не будет. Джейд змеей вильнула к постели, зловеще нависая прямо над его телом. Не менее змеиные глаза сверкали и немного расплывались, оказавшись так близко к лицу Авантюрина. Он не шевельнулся. — О том, что он все видит. Господин Даймонд всегда все видит. Уж не знаю, чем ты ему так не понравился, но он следит за тобой куда более пристально, чем за другими. Острый ноготок Джейд надавил ему меж ребер, наверняка оставляя крохотный синяк. По телу Авантюрина прошелся холодок страха. Последнее, чего он желал, это привлекать к себе внимание Даймонда. — О чем это ты? — Тебе что-то нужно. От Рима, от господина, от Рацио. Ты рискуешь и своей головой, и нашими тоже ради чего-то, что должен был оставить далеко позади. Джейд на мгновение задумалась, глядя вперед, будто в самую душу Авантюрина. Он не желал рисковать другими — только собой. Все или ничего, и победа всегда оправдывала свою цену. — Ты знаешь, что господин Даймонд не хотел брать тебя, когда я привела тебя в его дом? Авантюрин нахмурил тонкие брови, слегка покачав головой. Дева продолжила: — Он сказал тогда, что нуждается только в лучших. Все здесь стоят дороже тебя во многие десятки раз. Но, уж не знаю почему, стоило ему рассмотреть тебя поближе, как решение изменилось. Не знаешь, почему? — Потому что я неотразим? Джейд усмехнулась, оставляя на его лбу легкий щелчок пальцами, и наконец-то выпрямилась. Только сейчас получилось вдохнуть спокойнее. — Возможно. Но опыт подсказывает, что это маловероятно. Авантюрин, послушай меня внимательно, — Джейд присела на постель рядом с ним и мягко погладила по волосам. Касание напомнило нежные руки сестры и тепло костра в ночи, около которого они все вместе спали. «Живи, Какавача». — Когда я впервые увидела тебя, в твоих глазах мерцали звезды. Ты хотел выжить и, возможно, даже желал чего-то большего — этого чего-то было достаточно, чтобы я забрала тебя. Но здесь и сейчас тебе нечего желать, — поглаживание стало немного жестче, но не перестало быть приятным. Авантюрин закрыл глаза, отдаваясь чувствам, пока Джейд продолжала говорить. — У тебя есть кров над головой и защита сената. Тебя не обидят, пока правила соблюдаются, тебя не выгонят и не продадут, пока ты выполняешь свою работу. Ты жаждешь большего, но большее для тебя — только смерть. — Может, это и к лучшему? — тихонько ответил Авантюрин, перебивая. — Может, лучше бы умереть сразу, чем цепляться за это большее? У нас ведь отняли будущее, Джейд. В чем ценность рабской жизни? — В самой жизни. Или доброте, к примеру, право на которую у тебя никто отнять не может. Какой же ты порой ребенок, Какавача, — звучание собственного имени заставило нервно открыть глаза и уставиться на деву, что возвышалась над ним божеством из далеких краев. Она нежно улыбалась и продолжала гладить его волосы. Совсем как дома. — Я перестал быть ребенком, как только мой дом сжег Рим. Все здесь — мои враги. Разве ты этого не видишь? Разве ты не желаешь сжечь весь их город дотла? — Глупый ребенок, — Джейд склонилась на короткое мгновение, чтобы оставить на его лбу легкий поцелуй, — мой дом — это ты. Мой дом — это Елена, умоляющая меня спрятать свинку, которую она украла из кухни. Дом — это Сугилит, горько плакавший в моей комнате, когда семья его продала. Ты знал, что они голодали? Настолько, что их выбор был между смертью и продажей собственного дитя в лупанарий. Разве им лучше было бы умереть, чем жить ту жизнь, на которую у них хватило удачи? — Я не знаю, — неожиданно дрожащим голосом ответил Авантюрин. — Жизнь нельзя оценить статусом или золотом. Через год я стану свободной, но я не изменюсь. И ты, мальчик из племени авгинов, не изменишься. Не разрушай чужие судьбы, что даны нам богами. И свою не разрушай. — Я и не хотел ничего разрушать. Я просто, — слова совершенно не шли в голову. Он не знал, как объяснить Джейд, что он все еще обязан своей кровной семье. Обязан большим, чем своим новым братьям и сестрам по несчастью. — Ты гонишься за выгодой. Я это понимаю. Пообещай мне, что запомнишь. Выгода — это всегда сделка. Когда придет время платить за свои желания, будешь ли ты готов заплатить любую цену? «Живи, Какавача». Он обещал. Он должен быть готов поставить все, чтобы сдержать свое слово. Даже если он не знал, зачем живет. — Обещаю, — в пустоту ответил Авантюрин, слегка улыбнувшись. Рука исчезла из его волос, унося с собой тепло. — Я дорожу тобой, маленькая пташка. Открой глаза, и ты увидишь, что другие дорожат не меньше. Не обесценивай настоящее золотыми грезами минувшего. — А как ты сама попала в рабство? — спросил Авантюрин, желая поскорее сменить тему разговора. Джейд встала с постели, аккуратно складывая в руки свитки. Она долго молчала, не убирая с лица легкой меланхоличной улыбки. Когда Авантюрин уже подумал, что ответа не последует, раздался мягкий голос девы: — Я не попадала в рабство. Я просто заплатила цену, чтобы попасть в Рим.

***

— Как же я ненавижу этот город! — истеричная кельтская речь, прозвучавшая за спиной, заставила Рацио не сдержать улыбку. — Не кричи, мы уже скоро дойдем. — Тебе придется нести мой труп на своих руках, я в этом уверен. — Успокойся, никто не умирает. — Спине моей это скажи. И ногам! Во имя Богини! — Авантюрин тяжело дышал от быстрой ходьбы, но все равно предпочитал ухудшать свое состояние глупыми речами. Если раньше это еще могло раздражать, то теперь скорее веселило. Веритас смилостивился и замедлил шаг. — Сможешь отдохнуть, пока я буду договариваться с кузнецом. — Ты так и у портного говорил. Я устал, — догнавший его Авантюрин вцепился в руку и продолжил канючить, — и голодный, и мне жарко. Веритас тяжело вздохнул и замедлился еще немножко, позволяя нагло тянуть себя в сторону. Авантюрин был невыносимым, но его причитания было легче воспринимать, пока мысли были заняты чем-то более важным. За долгие месяцы сердце снова трепетало желанием творить, и Веритас чувствовал себя окрыленным достаточно, чтобы спускать с рук любые выходки. — Мы скоро дойдем? — жалостливо спросил Авантюрин, прижимаясь щекой к широкому плечу. — Мне казалось, ты обычно более выносливый, — спокойно ответил Веритас, пропуская вперед колесницу с каким-то патрицием. — Сложно быть выносливым, когда так есть хочется. А спать мне не давали вы, господин, — пользуясь возможностью быть незамеченным в толпе, Авантюрин слегка прикусил чужую руку через белую ткань одежды. Веритас покраснел и поспешил пойти через толпу, приобнимая компаньона за плечо и вынуждая шевелиться. — Невыносимый. Закончим с кузнецом и пойдем в термополий, идет? — Фу, там гадкая еда, а люди еще хуже. — Во имя Богов, — горестно вздохнул Веритас, проталкиваясь через толпу вперед. Объятия он решил не прерывать, чтобы никто ненароком не потерялся в толпе. — Какой ты, оказывается, привередливый. Может, твоя знакомая угостит нас ужином? Авантюрин стушевался и неуверенно пожал плечами. Всю дорогу до этого он не переставал щебетать о том, какие хорошие связи у него есть в Риме, насколько он сам для них ценен, и как давно его уже все ждут. Что-то подсказывало, что реальность была иной. — Госпожа Лебедь специфична в своих ценах. Посмотрим, — Авантюрин все же смог подобрать слова для ответа. Он нервничал, и Веритас старался не задавать лишних вопросов. Их договор включал только помощь с выездом в город, ничего более. — Ладно, идем, — вздохнул Веритас, позволяя себе немного потрепать Авантюрина по голове, — я куплю тебе что-нибудь, пока ты мне руку не откусил. В ответ его обняли крепче и шутливо боднули головой в плечо. Веритас улыбнулся. Удушающая толпа вокруг и заинтересованные взгляды никак не могли испортить момент, пока сердце нежно трепетало в груди, надеясь на светлое будущее. Стоило все же помнить, что клеймо на шее слишком явно выдавало их неравное положение в обществе. Почему-то сейчас это казалось неважным. Даже если кто-то попытается их пристыдить, покровительство Даймонда давало уверенность, что им все спустят с рук. Виляя через реки людей, они все же смогли кинуть пару медяков уличной торговке и купить парочку мягких лепешек с ягодами внутри. Было на удивление вкусно — в хлеб не намешали чего-то малосъедобного из-за недостатка хорошего пшена, и Авантюрин блаженно закрывал глаза, наслаждаясь вкусом. С домашней едой не сравнится, но в последний год приходилось есть вещи и похуже. Дойдя до лавки кузнеца, Рацио пошел разбираться с заказом, а Авантюрин решил остаться снаружи, чтобы понежиться под солнцем. Внутренний художник заставил Веритаса на мгновение остановиться, любуясь со стороны на своего спутника. Под весенним солнцем в самом зените Авантюрин весь сиял, подобно божеству. Не портили картину ни взлохмаченные волосы, ни покрасневшие от ходьбы щеки, ни крохотный след от алых ягод в уголке губ. Дух захватывало от такой красоты. Сбросив наваждение, Веритас все же отвернулся, здороваясь с кузнецом. Заказ не был большим — в основном инструменты для работы с мрамором и мелкие металлические украшения по запросам Даймонда. Обсуждение деталей, тем не менее, все же заняло почти час. Рацио порой чересчур трепетно подходил к своему делу. Авантюрин должно быть ужасно заскучал, ожидая его на улице. Вспомнив о своем спутнике, Веритас непроизвольно взглянул на небольшие серьги, лежавшие в груде чужих инструментов и сломанных изделий. Кузнец — высокий испанец, говорящий с легким акцентом — пояснил, что вторую такую сломал его ученик, и пара уже стала бесполезной для богатой патрицианки, что оставляла их тут изначально. Веритас немного поторговался о цене и забрал красивое украшение. Зеленый цвет уж слишком сильно напоминал ему одного человека. Контракт на ковку инструментов был заключен, и оставалось только дождаться изготовления. Довольный выгодной сделкой, Веритас вышел обратно на людную улицу. Авантюрина нигде не было. Он не мог просто уйти, и паника начала подбрасывать пугающие мысли о том, что могло произойти за это время. — Господин, — чья-то рука резко опустилась на плечо, пугая неожиданностью, — заберите своего раба, пока он всех моих клиентов не перепугал! Обратившийся к Рацио человек был на голову ниже и носил странную тогу, украшенную алыми розами. Второй рукой он указывал в сторону Большого цирка, где другие люди в не менее странных одеждах принимали у прохожих ставки на скачки. В голове начала сама собой складываться картина, куда же пропал Авантюрин. — Ведите, — твердо сказал Рацио. Его потащили через толпу, нагло распихивая шумящих людей в стороны, и пропажа быстро нашлась. Авантюрин с улыбкой выслушивал чьи-то крики, виртуозно крутя в руках деревянные шестигранные кости. Рядом с ним лежала довольно внушительная гора монет, среди которых прослеживались даже золотые. — А, господин! — крикнул ему Авантюрин на латинском, заметив в толпе, и сразу же продолжил на кельтском. — Подыграй мне, умоляю, и я сорву нам целое состояние. Веритас скрестил руки на груди и тяжело вздохнул. Было что-то волшебное в таком Авантюрине: глаза блестели золотом выигранных монет, пальцы с невообразимой скоростью перебирали монетки и небольшие кубики, ни разу не сбившись с ритма. Он явно был в своей стихии, и прерывать его казалось преступлением. — Не говори со мной на галльском, раб, и изъясняйся нормальным языком, — с наигранной злобой сказал Веритас, еле сдерживая улыбку от того, как обиженно скорчилось лицо Авантюрина. — Господин, позвольте сделать еще одну ставку от вашего имени, — сказал он, всеми силами стараясь показать покорность. Позвавший его сюда мужчина с розами на тоге протестующе закричал, пытаясь отогнать потенциальных клиентов обратно к своему прилавку. Судя по всему, Фортуна правда нежно любила Авантюрина. — Одну ставку и мы уходим. Проиграешь — неделю просидишь в подвале, — продолжал играть Веритас. Никто другой бы не заметил, но он смог уловить короткую улыбку Авантюрина, сразу же сменившуюся на переигранный ужас. Какой же чушью они занимались, разводя вот так толпу незнакомцев. — За вас и вашу семью, господин! — крикнул Авантюрин и накрыл кости глиняной чашечкой. Мужчина напротив него нервно протер лоб рукавом белой тоги. — Ставлю все на тридцать пять и выше. Все — до последней монеты. Толпа взревела с новой силой. Костей в чаше было шесть. И как минимум пять из должны выпасть максимальной шестеркой вверх. Веритас сжал кулаки, чувствуя волнение не меньше, чем толпа вокруг. Он ведь даже не знал, где Авантюрин достал первые монеты для начала игры. Что придется отдаться, если ставка не сыграет? — Невозможно! Этот глупец наверняка и считать не умеет. Я принимаю условия! — повеселел римлянин, сидящий напротив. Под рев толпы и их согласный смех он достал мешок с монетами. Веритас прикинул шансы Авантюрина на победу и сразу начал придумывать пути побега для этого непутевого. Подобная ставка поддалась бы разве что самой Фортуне, но никак не живому человеку. Толпа замерла, когда Авантюрин опустил руку с костями на землю. Он играл на публику, кошкой прогнув спину, и уставившись снизу вверх на своих зрителей. Обвел всех взглядом и остановился на Веритасе. Тот был готов поклясться, что в этот миг в ярких глазах напротив плясали сами боги. Рука поднялась и зрителям предстали кости. Ровно тридцать шесть неаккуратно выкрашенных на дереве точек. И восемь шестигранных костей. Толпа взревела. — Вы видели? Их же было шесть! — Я тоже видел! Откуда взялись еще два? — Этот галл использовал магию, куда смотрят стражи? Авантюрин игнорировал крики и спокойно потянулся за мешком с выигрышными монетами. Все это время он ни на секунду не отрывал взгляд от Веритаса, словно бросая негласный вызов. Он явно жульничал, но и правила о количестве костей проговорено не было. Веритас улыбнулся. — Галльский выродок, — прошипел оппонент Авантюрина, наконец-то придя в себя, — ты смеешь шутить надо мной? Рацио не успел заметить, как этот человек кинулся вперед, хватая Авантюрина за ткань туники. Тот только нагло ухмылялся, не выпуская мешок с деньгами из руки, позволяя себя трясти и что-то кричать прямо в лицо. Толпа вокруг кричала об очевидном жульничестве, требуя отменить результаты и наказать наглеца. — Никаких шуток, что вы, — язвил Авантюрин, — только честная и безусловная победа. Кулак поднялся вверх, готовясь ударить Авантюрина по лицу. Он даже не успел зажмуриться, как Веритас заломил занесенную для удара руку нападающему за спину. Тот издал жалкий визг и отступил. — Он стоил дороже, чем твой жалкий проигрыш. Желаешь ударить — плати больше, — играть роль было правда весело. Осознавать, что лежало за такими словами — уже больно. — Он жульничал, все это видели! Это же глупость — позволять вот так обманывать честных господ. — Игра велась от моего имени. И победа здесь — моя. Горстка монет так и осталась лежать на земле, когда Веритас с усилием потянул Авантюрина подальше от недовольной толпы. Краем глаза удалось заметить, что он показал язык сокрушающемуся от проигрыша римлянину. До чего же невыносимый. По крайней мере звенящий монетами мешочек остался при них. — Вау, Веритас, а тебе идет быть властным, — посмеивался довольный собой Авантюрин, пока они спешно виляли между узкими улицами. — Забыл нашу первую встречу? — Тогда ты был пьян и опозорен. Это не считается. Веритас закатил глаза, виляя в единственный тихий переулок между домами, утаскивая за собой Авантюрина. Он споткнулся от резкого поворота, но вместо падения оказался осторожно прижат к стене уверенными руками. — Ты понимаешь, как сильно только что рисковал? — А что, вы за меня волновались, господин? — улыбался Авантюрин, опустив голову на одну из рук, что его держали. — Мне готовиться проводить ночь в подвале? — Да. Да, я волновался, — успел поправить себя Веритас, видя ехидно приподнявшуюся бровь. — Правда? Я так польщен. — Как ты это сделал? Хотя будет лучше спросить о чем ты думал, так открыто мухлюя? — В этом и была ставка, Веритас, — Авантюрин взял его руку и поднес к собственному горлу. — Риск — это не просто выкинуть нужное число на деревяшках, а посмотреть, смогу ли я остаться безнаказанным. Настоящий риск стягивает горло удавкой, конец которой в моих же руках. — Глупость. Тебя могли заметить стражи, — Веритас согласился продолжить игру, оставляя руку на горле, но не смея ее сжимать. Большой палец легонько гладил нежную кожу. — Могли. И ты мог бы не вступиться за меня. Пожелал бы преподать урок, допустим, — Авантюрин привстал на носочки, слегка увеличивая давление на собственную шею. — Но ты же помог. Я не могу управлять будущим костей и выкинуть нужные числа, но здесь и сейчас могу управлять тобой. Чувствуешь? — Болван, — чуть покрасневший Веритас переместил свою руку на щеку Авантюрина, не давая больше над собой издеваться, — не делай так больше. Лучше проиграть деньги, играя честно, чем жизнь, надеясь на спасение. — Никакого спасения. Только расчет, — Авантюрин погладил руку на своей щеке, прильнув еще ближе. — Ты бы спас меня. И не попытался придушить меня сейчас, хотя я дал тебе такую возможность. А знаешь почему? — Не представляю. — Потому что ты хороший человек, — мягко и совсем не нагло улыбнулся Авантюрин. Веритас закатил глаза, закрывая его рот рукой. И секунды не прошло, как его легонько укусили. — Ты ужасен, — отступил на шаг назад Веритас, пытаясь скрыть непрошенную неловкость. — И даже ужасных ты будешь спасать. Ну, и кстати, подкинуть пару костей под чашу совсем несложно. Могу научить потом. — Не стоит. — Рацио уставши сжал переносицу, пытаясь привести голову в порядок. Он правда успел испугаться за Авантюрина, да и за свою жизнь тоже. Пора было начать привыкать к тому, что этот несносный павлин всегда найдет себе проблем на голову, пытаясь получить удовольствие в моменте. Для Веритаса такое поведение казалось странным. Он всегда старался быть аккуратным, не рисковать лишний раз. Безопасность важнее выгоды. Возможно, когда человек лишается этого чувства безопасности, рисковать становится проще. — Держи, — Авантюрин протянул вперед выигрышные деньги, — твои по праву. Я же от твоего имени играл, господин. С клеймом на шее он при всем желании не смог бы потратить эти монеты на собственные желания. Любой римлянин будет иметь дело только с другим римлянином или, по крайней мере, с рабом от лица своего господина. Те, кто поступил так с Авантюрином, были жестоки и точно знали, что делали. Рацио забрал небольшой мешочек. — И все же они твои, — не согласился он, пересчитывая монеты. — Тут довольно много. Я оставлю их у себя, но потрачу на то, чего пожелаешь ты. Идет? — Ах, вы сама любезность, — Авантюрин склонил голову вбок, заводя руки за спину. Веритасу были лестны и приятны его слова, хоть он и не был с ними до конца согласен. Пряча деньги в складки одежды, о себе напомнила небольшая сережка, выкупленная у кузнеца ранее. — Тебе нравится? – спросил Веритас, приподнимая украшение выше. Солнце почти не попадало между высокими домами, но тонкие стеклышки, напоминающие перья павлина, все равно красиво блеснули. Авантюрин непонимающе приподнял бровь. — Я взял ее у кузнеца за бесценок. Материал намного лучше той, что у тебя сейчас. — Ты даришь мне подарок или требуешь выглядеть симпатичнее? Веселье слишком быстро покинуло Авантюрина. Было непонятно, чем именно он был задет, но что-то темное в глазах заставило усомниться в своей идее. — Я, — Веритас сделал особый акцент на первое слово, стараясь говорить спокойно, — не желаю видеть, как от некачественного изделия пойдет инфекция и ты лишишься уха. Несколько долгих секунд молчания ушли на раздумья, и в конце концов Авантюрин молча подставил голову, давая разрешение сменить украшения. Веритас позволил себе улыбку и аккуратно снял старую бронзовую серьгу, заменяя ее новой. Изделие было намного больше, но легкость материала обеспечивало удобство. — Сестра делала для меня первые украшения, — тихим голосом заговорил Авантюрин, пока на нем проверяли застежки серьги. — Они были дешевыми, но очень красивыми. Один из первых господ их выкинул, а один из последних — заменил на ту, что выкинул только что ты. Веритас закончил проверять крепления, но продолжал слушать, не убирая рук от чужой головы. Мягкие волосы так приятно ощущались на коже, что он позволил себе лишний раз заправить золотую прядку за ухо и замер. — Они говорили, что покрывать тела краской и медью — удел варваров и рабов. Ты тоже так считаешь? Их взгляды пересеклись, и Веритас заметил, что улыбка Авантюрина наконец-то была настоящей, но невероятно грустной. В груди больно защемило. Настоящей загадкой было то, насколько слепы люди в Риме, если не увидели в таком светлом создании нечто божественное. — Нет. Я считаю, что ты должен носить золото и шелк, но никак не железо и медь. Нервный смешок вырвался из Авантюрина, заставляя покраснеть обоих. Веритас откровенно любовался им, не желая убирать руку от лица. Они стояли так близко, что можно было почувствовать легкое дыхание на своей шее. Авантюрин был до нелепого маленьким рядом с ним. Порыв оказался быстрее собственных мыслей — Веритас наклонился совсем немного, оставляя на щеке мягкий поцелуй. Авантюрин застыл статуей, ничего не ответив, и стыд гадким ужом сдавил сердце. Не стоило этого делать. — Идем. Я со всем закончил, теперь время твоей знакомой, — Рацио развернулся слишком резко, не желая оборачиваться. На лице Авантюрина мог отражаться страх или вожделение, или даже отвращение. Ни один из вариантов не был приятен. Вскоре шаги за спиной зазвучали громче и они поравнялись. Оставшийся путь прошел почти в полном молчании, не считая редких комментариев о дальнейшей дороге. Рацио обкусал себе все губы изнутри, пытаясь успокоиться, но где-то в глубине души был рад, что смог оставить этот поцелуй в трезвом состоянии. Оставалось надеяться, что Авантюрину не было слишком противно.

***

Стол ломился от свежих фруктов, разбросанных вокруг цветов и алого вина. Жрицы храма Венеры не скупились на угощения, приветствуя посетителей в канун Венералий со всем возможным гостеприимством. Авантюрин допивал третий бокал, пока Веритас любезно нарезал им обоим румяные яблоки. Госпожа Лебедь задерживалась, и они наслаждались отдыхом за вкусной едой и обществом прекрасных дев. Выигрышные ранее деньги с легкостью покрыли любые затраты. Жрицы были добры ко всем прихожанам, играли на арфах и награждали любимцев венками из весенних цветов. Веритас удостоился уже семерых, вежливо благодаря каждую деву под тихий смех Авантюрина рядом. За время их трапезы вокруг образовалась целая поляна красивых цветов, мерцающая разными оттенками под светом уходящего солнца. Они почти не говорили друг с другом, делая вид, что сосредоточены на еде и красивой музыке, которую играли девы в саду неподалеку. Авантюрин чувствовал повисшую неловкость и даже тревогу, откровенно не зная, стоит ли что-то с этим делать. Было страшно спросить прямо, зная точно, что ему ответят правду. Пусть Веритас для него лишь инструмент, ведущий к цели, все же не хотелось услышать прямо, что ему было противно целовать раба в случайной грязной подворотне Рима. — Тебе нравятся арфы? — спросил Авантюрин первое, что пришло в голову, когда Веритас протянул ему аккуратно нарезанное яблоко. Даже яблоки у него получались идеальными, Аид побери этого проклятого гения. Рядом с ним все чаще приходилось чувствовать себя неполноценным. — Красивый инструмент, достойный Богов не меньше, чем людей, — спокойный ответ, словно не они неловко молчали последние часы вместе. — Говоришь так, словно люди заслужили его больше. — Так и есть, — спокойно ответил Веритас, кидая в рот пару спелых виноградин. — Боги всегда заслуживают большего, разве нет? — Искусство Богам дано просто так, по праву их божественного рождения. Людям же придется тратить бесценные годы жизни на обучение любому навыку. Будь то скульптура, живопись или игра на арфе, — ответил он, запив свои слова сладким вином. Казалось, эти слова причиняли Веритасу боль. — Разумно. Наверное. — Авантюрин задумчиво доел кусочек яблока и все же решился продолжить. — Знаешь, а я тоже умею играть. — Правда? Когда смог обучиться? — заинтересованно спросил Веритас, ставя опустевшую чашу на стол. Их разговор прервала очередная дева, нежно возложившая венок из лоз и садовых цветов Рацио на голову. Авантюрин подпер щеку рукой, любуясь неловким от оказанного внимания Веритасом. — Один из первых хозяев обучил. Ему нравилось, когда я играл ему перед сном, — ответил Авантюрин на заданный ранее вопрос, задумчиво крутя в руках один из чужих венков. Хотелось, чтобы и его удостоили такой чести хотя бы раз. Но клеймо на шее сияло ярче любых цветов. — У тебя наверняка хорошо получается, — Веритас снял с головы последний цветочный венец, кладя его на колени Авантюрина, — сыграешь мне когда-нибудь? — Угу, — кивнул он в ответ, немного расслабляясь. Кажется, если он и вызвал отвращение ранее днем, то теперь Веритас его простил. Каким бы камнем он не казался со стороны, внутри стучало настоящее золотое сердце. Было неприятно использовать хороших людей в своих целях, но ему не привыкать пачкать собой других людей. Вскоре к ним подошла очередная дева, вызывая у Веритаса нервно дергающийся глаз, а у Авантюрина — ехидную улыбку. Он и сам бы возложил на гениальную голову венок из самых красивых на свете цветов, но, какая жалость, такого права у него не было. К счастью, дева лишь вежливо поприветствовала их и сообщила, что Госпожа готова принять долгожданных гостей. Мурашки пробежали по спине от легкой тревоги. Веритас порывался ожидать его за столом, но Авантюрин нагло потянул его за руку, надеясь, что присутствие того рядом поможет немного успокоиться. Прекрасный подарок качнулся от движения, напоминая хрустальным звоном прямо около уха, что в каком-то смысле Веритас и так будет рядом. Авантюрин качнул головой чуть сильнее, наслаждаясь нежным перезвоном зеленых стеклышек серьги, и пошел за красивой девой в отдельную комнату Госпожи. Веритас покорно плелся следом. В просторной зале не было окон, и мрак рассеивался только многочисленными свечами. Дева поклонилась, сложив руки перед собой, и оставила их одних. Авантюрин спокойно двинулся вперед — место было давно знакомо с их многочисленных встреч с Госпожой. Веритас же с интересом разглядывал помещение, больше напоминающее храм Мнемосины, нежели Венеры. Их окружали книги и скрижали, исписанные мелкими записями; алые и пурпурные шелка с золотой вышивкой лотосов; статуэтки муз, пляшущих прекрасные танцы при свете маленьких огоньков. Даже в полумраке было видно, как блестели глаза Веритаса. Авантюрин позволил себе мягкую улыбку. Каким бы циничным его ни сделал Рим, чудесно было наблюдать, что получилось зажечь в ком-то огонек вдохновения. Ставить для такого собственную жизнь было не жалко. Возможно, ему жилось бы проще, будь он изначально одной их маленьких мраморных муз, что сейчас извивались в танцующем пламени свечей. — Давно не виделись, дорогой Какавача. Ты привел ко мне друга? — голос Госпожи доносился из-за легкой пурпурной ширмы в конце залы. Увидеть их было невозможно, но Авантюрин привык, что Лебедь любила пугать своих гостей прозрением. На простаков это даже могло работать, как работало на него самого многие годы назад. — Ах, вы как всегда проницательны, Госпожа Черный Лебедь, — начал свою игру Авантюрин, ускоряя шаг синхронно с Рацио. — И как ваши жрицы успели доложить, что нас будет двое? Дева Ахерон снова за мной следила, а я не смог заметить? Рука схватила пурпурный шелк и резко отодвинула в сторону. За ней было пусто. Никого и ничего, кроме низкого стола со свечами и раскиданными костями неизвестного происхождения. Плеча что-то коснулось, заставляя резко повернуть голову от неожиданности. Глаза Госпожи, что оказалась рядом, светились в темноте. — Никак. О вашем приходе мне рассказали птицы, — Лебедь спокойно улыбалась, закладывая за ухо Авантюрина крупное перо павлина. Закончив свое дело, ее длинные пальцы щелкнули по стеклышкам серьги. По спине пошли мурашки. — Как всегда эффектно, — постарался взять себя в руки Авантюрин. — Красуетесь перед новым гостем? — Разве мне это нужно? — усмехнулась Лебедь, разглядывая Веритаса со всех сторон. Она ходила вокруг него медленными кругами, прикрывая ухмылку еще одним пером. — Хотите узнать свою судьбу, господин? — Я не верю в судьбу, — нахмурился Рацио, явно невпечатленный таким вниманием к своей персоне. Лебедь тихо засмеялась, гладя подбородок Веритаса перышком. Теперь можно было разглядеть, что перо было совиным. Авантюрин нервно сжал руки. Он сам был прекрасным игроком, умея виртуозно обманывать людей красивыми уловками. Но Лебедь всегда была лучше. И это пугало. — В таком случае я вам завидую, — Госпожа поцеловала перо и вставила его в золотистое крепление белой тоги Веритаса. Ему это явно не понравилось, но доставать подарок было бы слишком неуважительно. Они здесь все же ради Авантюрина. — Проходите. Так что, желаете узнать свое будущее? Лебедь вильнула бедрами, скрываемыми черным шелком, и грациозно уселась на пол у своего стола. Авантюрин поспешил устроиться напротив, скрестив ноги. Веритас же медлил, словно не желал здесь больше находиться. — Будущее нельзя узнать, — Рацио таки начал читать нотации, усаживаясь рядом с Авантюрином, — иначе этим бы пользовались все Императоры, никогда не проигрывая. — Вы человек науки, господин, я могу это уважать, — Черный Лебедь говорила мягко, словно с глупым ребенком, начав крутить чьи-то косточки между пальцев, — но Боги не желают подчиняться людским законам. — Вы и не Богиня, — твердо ответил Рацио. Авантюрин сжал его руку под столом, наверняка больно вцепившись в кожу ногтями. Веритас недовольно нахмурился, никак иначе не подавая вида, что что-то не так. — Не слушайте его, Госпожа. В этой мраморной голове нет ничего кроме мечтаний и обнаженных статуй, — попытался переключить на себя внимание Авантюрин, поправляя свободной рукой перышко за ухом, чтобы оно не упало. — Ты ни то, ни другое, — улыбнулась Лебедь, вводя в ступор обоих. — Лишь слепой бы этого не заметил. Мне не нужно быть Богиней, чтобы уметь что-то замечать. Веритас не успел ничего ответить — по столу в его сторону покатились кости, что ранее крутила между пальцев Госпожа. Они сложились в причудливую картину, понять которую могла только жрица Мнемосины. Когда они только познакомились, Лебедь сказала, что гадание — ничто иное, как изложение будущего из уже прожитого прошлого. Прошлое не нужно угадывать — его нужно только видеть. В их общем прошлом кости также упали перед его взглядом, сложившись в печальную картину. Она никогда не признавалась, что увидела в истории Какавачи, но только после этого взгляда Жрица Памяти согласилась ему помогать. — У вас красивая жизнь, Господин, — мелодично потянула Лебедь, подперев щеку изящной рукой, украшенной серебром, — даже идеальная, если позволите. Как грустно видеть, что вы разрушили то, что имели, лишь ради того, чего никогда толком не видели. — Замолчите, — нахмурился Рацио в ответ на ее слова. В голосе почти можно было расслышать рычание, — вы ничего обо мне не знаете. — Мне и не нужно. Вы — развернутый полупустой свиток, в котором и читать нечего. Золотое дитя, обреченное вечно гоняться за собственным хвостом. И остановитесь вы лишь тогда, когда сами себя укусите, поняв, что это больно. Веритас закипал все больше. Так или иначе, у них обоих была власть, которой Авантюрин уже давно не обладал. Свобода выбора. Лебедь могла отказать им в помощи также, как Веритас мог приказать им уходить. Беспомощность снова схватила за горло. — Госпожа, у него нет золота, чтобы оплатить ваши услуги, — все еще старался улыбаться Авантюрин, — не нужно тратить на него силы. Я здесь не для этого. — Я знаю, маленький павлин, — успокоила его Лебедь, не отрывая ледяной взгляд от лица Веритаса. Он сверлил ее в ответ взглядом недоверия и раздражения. — Мне очень жаль вас, господин Веритас. — Я не говорил вам своего имени, — от удивления Рацио даже заговорил мягче. Его нервозность выдавали только руки, крутившие на пальцах золотые кольца. — Но вы рассказали мне свою историю, — голос Госпожи стал грустнее, она продолжала сверлить Веритаса взглядом. — Когда бежишь за желаниями слишком быстро, мир вокруг перестает существовать. Разве вы его не видите? Лебедь выпрямилась, окинув обоих задумчивым взглядом, пока Авантюрин толкнул Веритаса под ребра локтем, привлекая к себе внимание. Взглядом он умолял его замолчать и дать им спокойно поговорить наедине. Брать его с собой уже начало казаться ошибкой, даже если бы без помощи Рацио увидеться с Госпожой не вышло бы вовсе. — Vita brevis, ars longa. У меня нет времени на остановки, — в глазах Веритаса, к собственному удивлению, отразилась настоящая ненависть. Авантюрин еще никогда не видел, чтобы он мог испытывать нечто подобное. Злиться, раздражаться, даже обижаться — но никогда не ненавидеть. Стало интересно, на что направлены столь сильные эмоции. — Жизнь коротка и именно поэтому бесценна. — Искусство вечно, и именно поэтому только оно имеет смысл. Лебедь покачала головой, прикрыв глаза, и собрала чьи-то кости со стола в маленький мешочек. — И люди, и камень в конце концов обратятся в прах. Вопрос лишь во времени. Неужели воспоминания о малом для вас ничего не стоят? — Помнить будут то, что имеет ценность. Бездарных, — Веритас глубоко вздохнул, словно ему стало тяжело говорить, — забывают. Лебедь громко рассмеялась, разрушая атмосферу мрачного откровения, что между ними сложилась. Видимо, Рацио сказал жрице Памяти что-то совсем глупое о работе воспоминаний. — Ценность воспоминаний определяется не величием, а дарованным опытом. Мир запомнит и великого Императора, завоевавшего мир, и глупца в лавровом венце, что умер, подавившись косточкой на собственном пиру. — Госпожа щелкнула пальцами и несколько свечей затухли. Веритас рядом вздрогнул, словно от удара. — Все запомнят тех, кто носит лавровые венцы. Но кто запомнит бедняков? Их жизнь — свеча, способная светить только их близким. — Бедняков в Риме миллионы, — Веритас достал совиное перо и бросил его к косточкам перед собой, — всех не запомнить. — И вы, разумеется, не желаете быть одним из них. — Хватит, мне надоели пустые разговоры, — Рацио резко поднялся на ноги, собираясь уходить. Обернувшись, он коротко окинул Авантюрина взглядом. — Не задерживайся. — Господин Веритас, что ценнее — Солнце или свеча? — Лебедь снова расслабилась, оперившись щекой на одну руку, пока второй подняла совиное перышко. — Вы глупы или стараетесь меня нравоучать? — Идите, — махнула Госпожа пером в его сторону, — ответите себе на мой вопрос после заката. Веритас распушился недовольной совой и покинул залу, громко стуча каблуками сандалий по полу. Была бы тут дверь вместо шелкового занавеса, он бы обязательно ею хлопнул. Авантюрин уставшие потер переносицу. — Зачем вы его провоцировали? Теперь до ночи щебетать о своих мечтах будет. — Прямо как его отец, — протянула Лебедь. Авантюрин заинтересованно приподнял бровь и она продолжила с легкой улыбкой на устах. — Мы были знакомы. Кавех буквально вырос со мной на строительстве Колизея. — Кавех? — Отец этого Веритаса. Нам было шесть, когда он клялся мне, что построит что-то большее, чем Колизей, — Госпожа грустно усмехнулась, опустив взгляд к перу, — лжец. — Сомневаюсь, что это вообще возможно, — Авантюрин поежился от воспоминаний о дне, когда он впервые увидел архитектурное чудо Рима. В тот день он потерял сознание в цепочке других рабов от голода и усталости. Возможно, это спасло его от попадания в гладиаторы. Слабые там долго не живут. — Невозможно, но Кавех считал иначе. Он верил, что сможет сиять ярче Солнца, — Лебедь протянула Авантюрину перышко и тот согласно его взял, — отдай своему Веритасу. Надеюсь, он не успеет сжечь свои крылья, как и мой старый друг. — И что случилось с этим Кавехом? Я думал, они родом из Александрии. — Так и есть, но не мне раскрывать чужие секреты. Тем более бесплатно, — Лебедь накрутила на палец пару локонов, оценивающе осматривая своего гостя. Авантюрин дал ей время, когда дева наконец остановилась на клейме. — Как ты? Вопрос обескуражил. На лице Госпожи не было видно жалости, но, казалось, сейчас она была искренней. За несколько лет их сотрудничества она впервые позволила себе показать заинтересованность в его состоянии. Жрица Памяти обязана сохранять беспристрастность к тому, чему является немой свидетельницей. — Жив, здоров и сияю ярче, чем когда-либо, — натянул на себя маску Авантюрин, пряча доверенное перышко в складках зеленой туники. Собственное павлинье перенеслось из волос туда же. — И поешь свои песни также лживо, как и всегда. Рада видеть, что что-то не меняется, Какавача. Вина? — Не откажусь, — после двух хлопков в ладоши по зову Госпожи вошли красивые служанки с винами и фруктами в руках. На их головах и тогах не было цветов. Эти девы, разодетые в черное, служили Мнемосине. — Госпожа Лебедь, вы слыхали, что у меня новое имя? — Тебе идет авантюрин. — усмехнулась она, демонстрируя свою осведомленность. Пока дева говорила, ее красивые руки медленно доставали косточки из винограда. — Даймонд тебя не обижает? — Избил прутьями, когда узнал, что я понимаю латинский. И немного голодом морит. А так все прекрасно. — Полагаю, твоего совиного друга стоит благодарить за новые познания? Рада, что наконец-то могу услышать от тебя приемлемый латинский. — Ну спасибо. Вообще-то, он меня Даймонду и сдал, — закатил глаза Авантюрин, воруя виноградинку прямо из-под пальцев Госпожи. Она всегда позволяла ему некоторую вольность. — И поплатился за это, попав в твои хитрые лапы. Хорошая работа, — Госпожа провела по его щеке теплой рукой, слегка склонившись над столом. Авантюрин не вздрогнул. Дева давно дала понять, что мужи ее не интересовали. — Ты нашел то, что искал? Авантюрин осторожно оттолкнул руку Лебедь и закинул в рот виноградину вместе с косточками. Живот неприятно скрутило тревогой. Долгие недели он ждал этой встречи, но сейчас все слова покинули голову, оставив на своем месте лишь тревогу. Захотелось, чтобы Веритас вернулся и сел рядом. Пусть даже недовольно хохлится, только бы был рядом, напоминая, что в рукавах еще остались спрятанные кости. — Нет. Ничего. Даже слуги ни о чем не шепчутся. Я уже подумываю, не спросить ли Даймонда обо всем прямо. — Даже не думай об этом, — резко остановила его дева, начав стучать по дереву стола своими ноготками, — я посылала за тобой свою жрицу. Ты ничего об этом не слышал? — Ничего, — помотал головой Авантюрин и заулыбался, — переживали за меня? — Да, — в ее глазах отразилось нечто очень печальное, — и не просто так. Моя жрица вернулась с выжженным горлом спустя несколько дней. Слова копьем пронзили сердце. Авантюрин знал многих служанок на попечении у Лебедь — добрые и умные, способные на великие дела ради своей Госпожи. Он не хотел, чтобы любой из них делали больно лишь из-за его прихотей. — Она искала что-то об авгинах? — Она искала что-то о тебе. Авантюрин не нашел ответа. Руки сами потянулись к тарелке с фруктами, лишь бы не лежать без дела и выдавать свою нервозность. Он был осторожен, всегда был — на службе у сенатора не произошло ничего, что могло бы спровоцировать такую жестокость. И все же, вина стальным кольцом сдавила шею. — Какавача, я говорю тебе это, чтобы ты понял, во что ввязался. Играть с Освальдо было просто, но Даймонд — совершенно другое дело. Ты уверен, что игра стоит свеч? — Какой у меня есть выбор? — зло ответил Авантюрин и дева смягчила свой взгляд. — Я должен их найти, понимаете? У них больше никого не осталось. — Они ли нуждаются в тебе или ты сам возложил на себя такую ношу? — в ответ на реплику Авантюрин истерично усмехнулся. — Ты спас свой народ от гибели. Помог стать свободными, убил их хозяина. Ты сделал достаточно. Слова Госпожи всегда резали душу подобно ножу. Стоило отдать ей должное — с ним она уже давно перестала играть, говоря правду даже слишком прямолинейно. Дева медленно поднялась, обошла низкий стол, и опустилась на колени рядом с ним. Идеально ровная спина и длинная шея правда напоминали чем-то повадки черных лебедей, которых Авантюрин никогда и не видел собственными глазами. Воображение все делало за него. — Ты сделал достаточно, — повторила свои слова Госпожа, приподнимая нежной рукой его голову чуть выше, — отпусти их. Храни в душе воспоминания о доме, но не приковывай себя к нему цепями. Они строят свое будущее сами, ты — свое. — Мое будущее поглотила Империя, — неживым голосом ответил Авантюрин. Почему дева не понимала такой простой истины? Возможно, чистокровной римлянке понять такое было невозможно. — Ни одна Империя не может забрать наше будущее. Или память о прошлом. Ты сам себя всего лишаешь, пытаясь гнаться за несбыточным. Совсем как твой друг в соседней зале. Или его отец. — Я не похож на вас, римляне, — ярость закипала в сердце с каждым словом. В этот раз Авантюрин откинул руку Лебедь слишком грубо, устыдившись самого себя. Без нее он бы давно сгнил где-то на северных дорогах Империи, а его народ продолжил гнить под властью Освальдо. — Римляне, авгины, кельты — какая разница? Страдают все одинаково. — Но вы страдаете без цепей на шеях. — Эту цепь, — рука Лебедь легла на все еще слегка болящее клеймо, — ты навесил на себя сам. — Вы искали их? — горло сковало льдом под чужими касаниями и голос начал дрожать, но Авантюрин наконец-то смог задать вопрос, ради которого сюда пришел. — Мне нечем вам заплатить, но, пожалуйста, мне нужно знать. Госпожа отпустила его и снова встала. Их прошлое сотрудничество было простым и честным — информация за информацию. Авантюрин научился слушать и запоминать, даже не понимая, о чем шла речь. Научился улыбаться и быть хорошим, даже смог использовать свое тело ради выгоды, не имея такой роскоши, как знание языка. Он был даже слишком хорош. Лебедь ценила это, щедро вознаграждая Какавачу тем, что могли получить только свободные римляне. Сейчас ему нечего было предложить, и страх уйти ни с чем мерзким холодком прокатывался по позвоночнику. — Искала. Большего сказать не могу, — Госпожа скрестила руки на груди, смотря на Авантюрина возвышающейся статуей. В полумраке и шелках она напоминала богиню, выносящую смертный приговор. — Отправляя тебя к Даймонду, я была уверена, что сложностей не возникнет. Очередной патриций, очередные секреты. — Но? — Авантюрин склонил голову, ожидая ответа. — Но, — вздохнула Лебедь, — никто не сохраняет свои секреты в Риме так, как он. След твоей семьи теряется тогда, когда в истории появляется сенатор. Документы уничтожены, судьи — подкуплены. А моя жрица искалечена. — Мне жаль, Лебедь, — искренне сказал Авантюрин, поднимаясь на ноги. На равных говорить было спокойнее — рост у них был одинаков. — Придержи свою жалость, павлин. Она не знала, чем рисковала. Вина на мне. Теперь я могу предложить тебе только две сделки, — рука Госпожи легла на бедро, когда их глаза встретились взглядами. — Если ты желаешь продолжать хвататься всеми силами за грезы — придется делать это самому. С меня только наводки на нужных людей и мелкие слухи. Больше я не стану рисковать ради тебя, прости. — Вполне ожидаемо, — улыбка на устах даже не дрогнула, — вы и так сделали больше, чем можно было надеяться. Какой второй вариант? — Я могу освободить тебя. Тихие слова прозвучали подобно грому. На мгновение мир вокруг остановился. Проведя большую часть жизни в рабстве, Авантюрин уже забыл, что свобода могла быть чем-то настоящим. — Что? — ничего лучшего его встревоженный разум придумать не смог. Лебедь не улыбнулась. — Я уже пыталась, если признаться честно. Твой прошлый хозяин был ублюдком и не принимал власть богов, слова жрецов для него — пустой звук. С Даймондом иначе. Ему все равно, что с тобой будет, пока сделка выгодна ему самому. К тому же, — ее золотистые глаза уставились в пол, — Ахерон просила за тебя. Пока еще могла говорить. Вот как. Дева, названная в честь мертвой реки, была давней подругой Госпожи. Наверняка даже чем-то большим. Авантюрин никогда не вдавался в подробности, радуясь, что девы были к нему благосклонны и многие годы помогали выживать даже в самые тяжелые дни. От собственного бессилия затошнило. Ахерон не должна была пострадать из-за него. Никто не должен был. — И чем мне нужно будет заплатить за такой подарок? — Как и всегда — историей. Путешествуй, наблюдай, изучай, слушай. И передавай увиденное мне. Изложи историю своего рода такой, какой пожелаешь, и она уйдет в века. Будет легче теперь, когда ты знаешь латинский. — Мой род еще жив. О чем мне рассказывать, если я даже не знаю, где их искать? — Возможно, некоторым историям лучше закончиться поскорее. — Я так не могу. — Тогда принимай решение, Авантюрин, — новое имя из уст девы казалось слишком неправильным, — стать свободным или продолжать цепляться за давно ушедшее прошлое? — Что будет, если я выберу второй вариант? — Канун Венералий, Авантюрин, — Лебедь начала звать его новым именем, словно уже знала, что он от него не откажется, — весь Рим будет пировать. Даймонд приглашен на те же пиры, что и судьи, выслушивающие дело о гибели Освальдо. Я не полезу в пасть к самой верхушке Империи, но тебе туда путь открыт. Даймонд уже продавал тебя? — Нет, — от мыслей об этом к горлу подкатила тошнота. Он чувствовал себя зажаренным в масле голубем, поданным ко столу богачей, никогда не опускавшихся до подобной пищи. Прошел почти год с тех пор, как его касались незнакомые руки. Он молился кельтским богам также, как и римским, надеясь, что никогда не испытает этого снова. — Тогда заставь его взять тебя с собой. Улыбайся, красуйся, дерзи — у тебя всегда это хорошо получалось. Заставь его взять тебя с собой. Если боги тебе улыбнутся, один из пьяных судей проболтается о чем-то интересном, пока будет лежать с тобой в постели. Или забудь обо всем и обрети свободу, пока еще не поздно. Твой ответ? — Вы уже его знаете, — обреченно пробормотал Авантюрин, позволяя себе перестать улыбаться. Маски порой даруют свободу — здесь им места не было. — Я знала, что ты так скажешь, — скорбно выдохнула Лебедь, — тогда желаю тебе удачи, дитя Фортуны. Не дай своим грезам опалить тебе крылья. Память о прошлом может быть куда ценнее жестокой истины будущего. Дослушать деву не хватило сил. Авантюрин развернулся, ощущая себя застрявшим в липком кошмаре: ноги не желали гнуться, свечи и статуи вокруг плясали в страшном танце, словно насмехаясь над его судьбой. Из складок тоги выпало легкое перышко, медленно падая на пол. Вслед за ним со щеки скользнула маленькая слеза. Он даже не заметил, что глаза давно жгло от накатывающей истерики. Авантюрин прошел дальше, не поднимая перышко с холодного мрамора. Слезы были грубо стерты рукавом, а привычная улыбка вернулась на свое законное место. В голове ничего не оставалось, кроме хриплого голоса Ахерон из их далекого прошлого, ласкового взгляда Веритаса, что никогда больше не взглянет на него, как раньше, и предстоящего в ближайшем будущем кошмара.