Переболит

Черемуха белая переболит в груди,

Чего ж мы наделали? Сколько же лиц в крови?

Вздохи под окнами, может быть, им нету цены,

Но до чего же жестокие выучит здесь каждый свои

Уроки любви

Олег, сколько себя помнил, всегда уходил курить не вовремя. Вдохнуть терпкого дыма хотелось часто не в том месте и не в то время. Например, перед самой презентации нового проекта Разумовского – выйти на воздух, удовлетворяя никотиновую зависимость, а вернуться уже к разбитой вазе из коллекции голубого фарфора, задернутым шторам и распсиховавшемуся нервно дышащему – на фоне стресса весь букет расстройств Серёжи обострялся. И вместо былых цветочков появлялись ягодки. После приходилось срочно его увозить – куда-нибудь. Подальше. От шума, светофоров, журналистов, камер, зеркал, стекол, спичек, ножей, острых предметов и синего. Разумовского раздражал синий цвет. И молнии. Без какой-либо причины – просто потому что ему нужно было вымещать гнев хоть на-чем-нибудь-уже-блять. В какой-то момент времени оказалось, что имитации Венеры Милосской из белого мрамора ломаются, если со всей силы херануть по ним ногой. И переживать истерики в долбанном музее собственном доме Серый наотрез отказался. Арендовать квартиру в черте города – тоже. Разумовский объяснялся: "Волче, ты не представляешь, что будет, если я увижу хотя бы одного журналюгу здесь". Но нет, Волче вполне себе представлял – пиздец будет. Если коротко. А проблем с прессой у Разумовского и так было порядочно. Как минимум из-за недавного инцидента, когда кто-то обнародовал его рецепт на психотропные. Решение было найдено быстро: в конце концов, именно за такие быстрые и верные решения Олегу и платили. Неплохой а-ля загородный дом. Полчаса езды от Питера, но уже дикая глушь, дорога такая, что только на джипе или буханке проедешь, и, главное, абсолютное отсутствие сотовой связи или интернета. Там в самый раз было прятаться каким-нибудь государственным преступниками или айтишникам с улетевшей кукухой. В общем, для них место было подходящее. И теперь после абсолютно любых публичных выступлений и прочих нервирующих событий молодой миллионер Сергей Разумовский бесследно исчезал дней так на пять-семь. СМИ для себя быстро определило: бухает или по вечеринкам шляется. Ну а что еще, спрашивается, делать юному дарованию? Не биться же из угла в угол и волосы на себе драть ополоумевши. Ага, как же. Нынче Разумовский превзошел все ожидания и решил себя окончательно похерить. Потому неделю до презентации свежего проекта практически не ел, не спал, из офиса не вылезал и только гонял Волкова от автомата с кофе до автомата с газировкой, как будто более важной работы у того нет. Ни одна крыша, даже с самой крепкой черепицей, такого насилия над собой бы не выдержала. Олег догадывался – но предотвратить даже не пытался. Сергей был конченным трудоголиком, и проще было океан на танке переплыть, чем заставить его оторваться от компа. Хреново Серому стало ещё на презентации. Голос не дрожал, но пальцы подергивало – аж мобильник вылетел, и глаза бегали. В общем, все симптомы на лицо. А дальше как всегда. Какие-то вещи в людях с годами всё таки не меняются. Как вытаскивал его Волков его из всякой гадости в пятнадцать, так и в тридцать продолжал. Кто-то скажет – герой, а другой ответит – ничему его жизнь не учит. И оба правы. Водил Олег лихо, но аккуратно – за час домчали. В машине Разумовского крыло не сильно. Так, потрясло слегка, и вырубился. Спасибо, что без поджогов и разбитых зеркал. Новые таблетки помогали практически безотказно – особенно, если принимать их регулярно. В доме всё то же принеси-подай-укрой-прости. Привычное, а значит не такое уж и страшное. Только под ребрами болезненно покалывающее – вдруг в этот раз не поможет? В такие моменты Волков себя только одним и успокаивал. Серому помощь нужна была: серьезная, сильная, настоящая. Некогда в пострадавшего было играть. И без этого тошно. Разумовский даже до постели не дошел – вырубился на диванчике. Всё лучше бессонницы. Олег посетовал, но перетаскивать того на кровать не стал. Носки стянул вместе с свитером, одеялом укрыл, подушку кое-как под голову запихнул. А то проснется и начнет жаловаться, что шея затекла. А хуже нытья Разумовского мог быть только собственный гнев. Сам Волков сначала до кровати хотел дойти, потом потоптался в спальне и вернулся. Лучше перебздеть. Спал Серый плохо, несколько раз за ночь поднимался и часто мучался от кошмаров. Опасно его, в общем, было в одиночестве ночью оставлять. Хотя и днем тоже. Места на диване было только на одного, поэтому пришлось тащить сверху матрас, застиранный до дыр и сбоку разошедшийся по шву. Положил на красный ковер рядом с диваном, улёгся головой к чужой. "Как псина цепная" – подсказало не вполне услужливое сознание: "Только у хозяина в ногах и спит". Дурные мысли, навеянные усталостью, Олег постарался затолкать подальше. Два дня отоспаться, а потом снова в бой. С нерадивыми пользователями сети, зажравшимися спонсорами, настойчивыми журналюгами и прочими представителями человеческой цивилизации, которых социофобия Разумовского и раздражительность Волкова простить никак не могли. Как нарочно, сна не было ни в одном глазу. Сначала мешало противно ноющее предплечье – старые шрамы в дождливые вечера болят по-особенному, противно и уперто. Потом где-то за окном расчирикались птицы – соловьи, вроде бы. Серому наверное было бы виднее, но Олег не разбирался. В общем, спать не хотелось совершенно, несмотря на то, что измотан он был как собака. К третьему часу своего бодрствования как раз и захотелось курить. Дым от сигарет всегда успокаивал, а тут еще и свежий лесной воздух. Авось, ударит в голову – уснет наконец. В крайнем случае можно и чаю заварить, с лавандой. Разумовский приносил как-то раз, вместе с остальным крайне нужным для домашнего уюта барахлом вроде старого пледа-пылесборника и прочего антиквариата. Олег покосился на Серого, разваливавшегося на старом диванчике морской звездой. Лицо у того было спокойным, можно сказать, расслабленным. Для верности Волков даже зажал чужое светлое запястье, прощупывая пульс – стабильный, вполне нормальный для обычного человеческого сна. Судя по всем признакам, просыпаться в бреду кошмара Разумовский в ближайшее время не собирался. Можно было смело отчаливать на законный перекур. Ночами под Питером было свежо и легко. Импровизированная веранда, на самом деле старое покосившееся крыльцо, полнилась прохладой и приятным, бодрящим воздухом. Курил Олег всегда одни и те же мальборо – не тонкие, как спички, а нормальные, в красной упаковке. Херенькая зажигалка еще минуты две упорно отказывалась извергать из себя огонь. Вообще Серый миллион раз предлагал ему другие, и даже дарил вроде как. Но любимой все равно была эта, желтая с выцарапанными острием швейцарского ножа звездочками. Дым приятно согревал глотку. Так то Волкову курить было противопоказано, – как и нагружать правую руку, и работать с нестабильными начальниками, и слишком часто вымещать гнев на боксерской груше. Но его это редко когда останавливало. Олег уже успел насладиться спокойной ночью, думая, что постоянное посещение терапевта наконец начало давать плоды, и даже начал засыпать. Как вдруг откуда-то из дома послышался звон стекла и глухой стук. Ну конечно, стоило только помечтать о спокойной ночи! Волков тут же затушил бычок, оставляя его в металлической крышке от чайника, заменяющей пепельницу, и широким шагом направился к гостинной. Источник звука был найден сразу же – рядом с собственным матрасом на ковре виднелись осколки стекла. Хотелось верить, что Разумовский просто наступил на стакан, неудачно поставленный под ноги, а не швырнул тот со всей силы об пол, увидев в отражении то, чего там быть по определению не должно было. Худыми коленями к груди, головой к рукам – Сергей, сидящий на краю дивана, скорее перепуганная птица, чем гениальный создатель сети "Вместе". Волосы рассыпались медью по плечам, силуэт сгорбленный – лучше бы был кошмар, чем новые галлюцинации. Олег на мгновение замирает в дверях. Рубинштейн, психиатр Разумовского, советовал не лезть к нему во время приступов. Мол так он не научится справляться со своим состоянием самостоятельно. Вот только Рубинштейн ни разу Серого такого – дрожащего, испуганного, сломанного – не видел. А увидел бы – не пережил. Волков сам, наверное, каждый раз от этого умирал. Он уже заносит ногу, чтобы сделать шаг на встречу – но тут Разумовский срывается сам. Пятками по битому стеклу, боли не чувствуя – льнет вперед, встревоженный и будто серый. Резким движением задирает его футболку, открывая грудь и живот, прижимается ухом к груди, ладонью к шее – сердце слушает и пульс. Олег вдыхает поглубже, открывая рот – но Серый прижимает ладонь к губам: – Не мешай – Волков покорно замирает. Пусть слушает, ему не жалко. У Разумовского не так много способов, чтобы взять себя в руки, и когда твое сердцебиение – один из них, это, в целом, неплохо. Только руки деть некуда. Так и ложатся на чужую спину. Ладони у Олега большие, теплые, иногда Серому кажется, что в них целый мир помещается. Пятки неприятно пощипывает, а правую вдобавок ко всему еще и жжет – кровь стекает на пол тоненькой струйкой. И какой дурак поставил бокал ему прямо под ноги? Пахнет от Волкова приятно: чем-то тяжелым, древесным и совсем немного металлическим – от кулона. Добрый запах, светлый. Перебивает пугающие крики и отзвуки взрывов, фантомным эхом звучащие из кошмаров. И сердце так хорошо звучит, ровно. – Волче, ты б...не уходил ночью, а? – Разумовский сипит, горло не слушается. Ладони от шеи и губ убирает, оставляя где-то на чужих руках – без разницы, главное, чтоб тепло было. Олег – хороший, Олег – рядом. А там, во сне тоже рядом был, и по плечам так же поглаживал, а потом по горлу, и очередную таблетку к губам – совсем не он, совсем не... – Опять дерьмовый сон? – Голос у Волкова низкий, едва слышный шепот – громко говорить у него не выходит. А Серому так только больше нравится, так – роднее. Серому вообще его, настоящий, Олег иногда так сильно нравится, что он взорвется от этой дурацкой созависимости, как называет это Рубинштейн. – Безумно – Его всё еще колотит, а плечи сами собой к голове поджимаются – кошмары снятся часто, но такие как сегодня, логичные, до дрожжи пробирающие – от случая к случаю. Сергей пытается собраться с мыслями, и рассказать как-нибудь покороче обо всем: и игре, и безумном Рубинштейне, не менее безумном себе, взрывах – на фонтанке и в полиции, и Хольте с электрическим позвоночником, и герое-Громове. Но язык его не слушается, и вместо цельного рассказа вылетает только испуганное: – Меня там никто не любил, это... это так больно – Волков осторожно берет его лицо в свои ладони, откидывая взмокшую рыжую челку вбок, и долго смотрит в глаза. По родному так. Тоскливо. Как собака – брошенная, одинокая. А потом произносит, тихо и практически нежно: – Переболит, Серёж – Разумовский чувствует, что хвалёная выдержка подводит его, и утыкается разгоряченным лбом в чужую грудь. Всхлипы рвутся из горла сами-собой, сдерживать их лишь себе вредить. А Олег молчит, Олег всё понимает. Только гладит осторожно – вдоль позвоночника и у макушки. Как будто Сережа – самое дорогое и ценное, что у него вообще есть. Да ведь и правда так. Серый успокаивается медленно, но верно. Волче обнимает, как одеяло, и с ним лучше, чем после любых лекарств. В психиатрической карте у Разумовского нарциссизм и неспособность любить стоят одними из первых – но тут доктора ошиблись. Любить Сережа умеет. Правда только Олега, но так крепко и болезненно, что еще чуть-чуть – и у того зубы трескаться начнут от их объятий. – Ну, всё, всё... чего раскис то как, а? – Волкову не просто держать его практически на руках – на поцарапанную ногу Сергей не опирается. Да только вот с ним в принципе никогда легко не бывало. – Пошли, поужинаем нормально, там лазанья в холодильнике. Чайку попьем, м?– – Сам пей траву свою – Разумовский морщится и фыркает, вытирая выступившие слезы об чужую футболку. Олег улыбается краем рта – язвит, значит в норме. – Заодно ногу твою забинтуем. А то опять весь ковер в крови – – Потому что кто-то кружки мне под ноги ставит – Сережа неодобрительно щурится, глядя на него снизу вверх. Встает на чужие ступни кровью заляпывая новые носки. – Вот и неси меня теперь на руках – – Да ну, Серый, я ж уроню – Волков усмехается, отнекиваясь. Перекидывает его руку через собственную шею и здоровое плечо. – Пошли так, хоть ноги разомнешь – Разумовский закатывает глаза, но уверенно хромает вслед за ним. На кухне не работает свет, потому что они второй месяц не могут починить проводку, и кухня в целом обесточена. Олег церемониально зажигает свечи. Сергей глупо хихикает: – Будем жрать холодную лазанью при свечах?– – Ну у тебя же в карте желаний был романтический ужин – Волков выгружает ему пластиковый контейнер с попыткой на итальянское блюдо. Готовит он неплохо, но холодное есть все равно не вкусно. Серый, в прочем, уплетает за обе щеки – еще бы, неделю ничего больше бургера в рот не брал. Пока чайник на батарейках медленно закипает, Олег тщательно осматривает чужую ступню – Разумовскому пора б к тридцати годам научиться смотреть себе под ноги. Осколков практически нет, но порезы глубокие. Приходится забинтовать. – Фево фы фо мной как с фифёнком фофифься? – С набитым ртом, растрепанными волосами и в старом свитере, Сережа напоминает себя в студенческие годы. Когда поесть нормально удавалось только после прихода зарплаты или стипендии, а ужинали они в основном глубокой ночью одной тарелкой супа на двоих. – Кто такие фифёнки, Серёг? – Олег смеется, дразня того, и завязывает бинт на ноге аккуратным бантиком. – Давай, доедай и баинькать. А то бабайка придет – – Запишу тебя к Рубинштейну на следующий сеанс – Разумовский смеряет его практически ненавидящим взглядом. – Параноидальный бред – это серьезно – – Хольт с электрическим позвоночником в твоем сне, вот что серьезно – Волков наливает кипяток в кружку, размером с добрую кастрюлю – Разумовский сколько б не кривился, а половину чая у него всегда выпивает. Серёжа уже успел вкратце поведать ему сюжет своего сна, но вопросов появилось явно больше, чем ответов: – Ладно, я понимаю, Август всё никак контракт с вами не заключит. Но Громова то за что?– – Он мне уже три месяца обещает молоток вернуть кухонный. И флешку – Сергей хмыкает так, как будто достоверно знает, почему его подсознание распределяет роли между знакомыми лицами во снах именно так. Спросить, почему он сам вдруг стал подрывником-террористом, Волков не решился. Еще окажется, что он когда-то там в девятом классе обед им подпалил. И будет потом должен до конца жизни. – Бери свою бурду, и пошли наверх. Хоть посплю по-человечески – Остатки лазаньи так и болтаются на дне контейнера: корочки Разумовский никогда не съедает. На второй этаж они поднимаются так же полу-обнявшись, хотя скорее Волков затаскивает его по лестнице, позволяя развалиться на себе. Кровать удобная, хоть и немного скрипучая, но самое важное – двухместная. Серёжа цыкает, но ложиться ближе к стене – знает, что Олегу нельзя на правом боку спать. Олег ворчит, но достает из шкафа второе одеяло: Разумовский часто мерзнет по ночам. Схема совместного сна отлажена годами. Серый прячет ступни между чужими коленями. Волков без стеснения забирается руками ему под футболку, приобнимая за ребра. Голова Олега на подушке, а Сережина – на его плече. Последнее не совсем удобно, ведь по утрам половина рыжих волос обязательно оказывается у него во рту, но Волков об этом никогда не говорит – ведь Серому важно чувствовать его каждой частью тела сквозь сон, да и Олегу, если честно, тоже. Потому что только так им доступно ощущение безопасности и любви. И никому не снятся кошмары.