Воображаемый друг

Школьный день начался, как обычно, — с равнодушного звонка и лиц, полных усталости и презрения. Осаму шёл по коридору с опущенными плечами, словно заранее знал, что его ждёт очередной бой. Он больше не боялся — просто устал бояться. Каждый день как повтор — как старая, заезженная пластинка. У раздевалки Рё и его «свита» уже ждали. Взгляды, кивки, заговорщицкие усмешки. Рё облокотился о шкафчик, делая вид, что просто наблюдает. В этот момент Осаму остро понял — он живёт в мире, где никто не говорит прямо, но каждый делает больно точно. — Эй, Дазай, — голос Рё был ленивым, почти равнодушным. — Ты когда-нибудь думал, что если все считают тебя ненормальным, то, может, ты и есть проблема? Осаму хотел пройти мимо. Просто пройти. Но Рё поставил ему подножку. Всё произошло молниеносно: хлопок, падение, глухой удар тела о пол, смех. Кто-то успел снять на телефон. Кто-то прошептал: «Так ему и надо». Он не встал сразу. Он лежал, уставившись в потолок, где не было ни неба, ни спасения. Только яркие, слепящие лампы. Он хотел исчезнуть прямо здесь, стать тенью, раствориться между плитками. В глазах начало темнеть. В животе — тупая боль. Но не она была главной. Вечером он не пошёл домой. Он брёл куда-то сам, без цели, будто сам стал шахматной фигурой, забытой после партии. Снег сыпался мелкими иглами, в лицо бил ветер. Он прошёл мимо освещённых витрин, полных людей, живущих обычной жизнью. Они смеялись, разговаривали, делали покупки — всё то, что Осаму казалось чуждым и невозможным. Он добрался до крыши. Там был Фёдор. — Ты опоздал, — сказал Осаму. Голос дрожал не от холода. — Я был с тобой всё это время, — тихо. — Тогда почему не остановил? — Потому что ты должен был упасть, чтобы захотеть встать сам. Осаму сжал кулаки. — Это удобно. Говорить загадками, прятаться в философии. А мне больно. Физически. Эмоционально. Я устал, Фёдор. Мне... страшно. Фёдор подошёл ближе. Он не пытался оправдаться. Он просто сел рядом, так, как делают только близкие. — Страх — это не враг, Осаму. Это зеркало. Он показывает, чего ты не можешь принять в себе. Ты боишься не людей, а своей слабости перед ними. Тишина. — А если я больше не хочу быть сильным? — Тогда будь честным. Хоть раз. Воспоминание накрыло Осаму внезапно. Ему было семь. Он сидел на полу в кухне, дрожа. Его отец кричал в другой комнате. Мать — в слезах. Осаму плакал, но без звука. Он тогда поклялся себе: не просить о помощи. Никогда. Никого. Ни друзей, ни взрослых. Потому что помощь — это обещание, которое все нарушают. Он вернулся в настоящее с дрожью. Поднял глаза. — Я не просил тебя быть рядом, — слабо сказал он. — Но я всё равно остался. Фёдор положил руку ему на плечо. Сначала Осаму напрягся — как будто это прикосновение прожигало. Но потом расслабился. — Ты думаешь, я сломлен? — спросил он. — Нет, — сказал Фёдор. — Я думаю, ты треснул. А сквозь трещины лучше виден свет. Они молчали. А потом Фёдор вдруг поцеловал его. Осторожно, почти испуганно. В этом поцелуе не было романтики. Не было страсти. Только отчаянная потребность убедиться: ты жив. Ты не один. Ты ощущаешь. После — обнимал долго. Так, будто собирал Осаму по кусочкам. — Живи, — шептал он. — Назло им. Назло страху. Назло себе. Той ночью Осаму не заснул. Он лежал на кровати, смотря в потолок, где не было ни Бога, ни смысла — только он сам. Но впервые ему не хотелось исчезнуть. Он хотел дождаться утра. Чтобы ещё раз сыграть в шахматы. С Фёдором. С собой. С жизнью.