Момент слабости

      Шэнь Цинцю в немом возмущении метнул колючий, подобно внезапно обрушившимся после продолжительной оттепели сильным заморозкам, взгляд в так невовремя проникшегося интересом к реликвиям библиотеки Цинцзин Синьши. От книги при каждом прикосновении к ветхим страницам в воздух выбрасывались облачка заплесневелой пыли. Казалось стоит сделать лишний вздох и взвесь забьëтся в глотку, ядовитым пеплом оседая в легких. — Не время предаваться праздным развлечениям, — плотнее прижимая широкий рукав одеяний горного владыки к лицу, на грани слышимости прошелестел Цинцю. — Этот мастер проверяет состояние бесценной книги, — безмятежно откликнулся шисюн Синьши, продолжая невыносимо медленно листать трескающиеся от неудачного прикосновения страницы.       Адепты, ответственные за поддержание рукописных сокровищ пика, снуют вокруг, не смея лишний раз глаз поднять на своего владыку и неизвестного им мастера. — Оставь подобные хлопоты на хранителей архива! — не имея в душе достаточно спокойствия для безмятежного наблюдения за развлечениями заскучавшего шисюна, не поддерживает игру Цинцю.       Его совершенно не забавляет смятение адептов, не понимающих как правильно реагировать на распоряжения мастера Синьши в присутствии их владыки. Собрание глав двенадцати пиков неотвратимо приближается и Цинцю не собирается тратить бесценное время перед встречей со сборищем неприятных ему людишек, изображая из себя декоративный элемент внутреннего убранства архива. — На редкость убогая копия! Восстанавливать не целесообразно, — недовольно цокает языком Синьши, делано небрежно отбрасывая продолжающую рассыпаться книгу в руки первому попавшемуся адепту.       Адепт издает полузадушенный писк, круглыми от ужаса глазами глядя на моментально покрывшиеся серыми пятнами светлые рукава униформы. Шэнь Цинцю выгибает бровь, впервые обращая внимания на внешний вид адептов. Те то ли не успели, то ли не посчитали необходимым переодеться в рабочую униформу из небеленных тканей, преназначенную для проведения грязных работ. — Владыка? — тянет Синьши с той самой вымораживающей интонацией.       Шэнь Цзю до рвущихся из глотки гневных воплей ненавидел такой тон шисюна. Синьши мог днями наблюдать за безрезультатными попытками шиди догадаться чего хочет от него этот умник. Более внятных подсказок Синьши не давал, прикрывая свою нездоровую тягу бесить Шэнь Цзю, тренировкой на сообразительность.       Ужасный шисюн!       «Шиди, ты правда не понимаешь? Это же та-ак очевидно!» — не переставая посмеиваться, издевательски растягивает слоги Синьши.       Цинцю внутренне содрогается от выползшего из глубин памяти липкого ощущения непроходимой тупости. Владыка Цинцзин никогда не жаловался на остроту ума, только на недостаток знаний. — Пусть главный хранитель архива прибудет к этому владыке после собрания с подробным докладом. Давно пора уделить пристальное внимание уборке… — рапорядился Цинцю.       Старший из адептов низко склонился, принимая распоряжение. Отвратительно довольное поддакивание «вот именно», слетевшее с губ шисюна, Цинцю игнорирует. Он не собирается пускать лисицу в курятник, снова!

* * *

      Шэнь Цзю позорно близок к полной потере лица. Его разум в смятении, сердце горит от жгучей ненависти. Он балансирует на грани между тем, чтобы опрометчиво броситься с яростным криком, замахиваясь побелевшими кулаками, на оппонента и захлебнуться с головой в буре чувств, рискуя уйти в серьëзное искажение ци. Мелкие искажения, преследующие его всю дорогу на праведном пути, Цзю давно не считает, повторяя не получающиеся упраждения, покрепче стискивая зубы.       «Да как смеет этот высокомерный мальчишка…!» — Цзю задыхается, подрагивая подобно тому, как дрожит и колеблется готовый вот-вот переломиться ствол молодого деревца под ударами немилосердной стихии.       Мальчишка Лю, с мягкими и округлыми чертами лица, какие бывают только у никогда не знавших голода юных господ, продолжает смотреть на Цзю свысока. Шэнь Цзю проиграл юнцу вдвое младше него, которого Шишу с пика Байчжань, даже принимать в ученики не хотел!       Шэнь Цзю на негнущихся ногах выходит из круга, уступая место следующей двойке. Мальчишка уходит к группке байчжановских адептов. Гул медленно закипающей в слабых духовных венах ци, искажает звуки. Остатки лица Цзю с трудом сохранил — слишком много вокруг злых языков, готовых подхватить и раздуть любую оплошность до невероятных масштабов.       Цзю шатко приближается «к своим» — кучке адептов в зеленых накидках, чья очередь выступать прошла. Мутным взглядом обводит едва знакомые лица, он узнает их визуально, но едва ли назовет по именам. Друзей в секте у него так и не прибавилось, хотя количество сменившихся сезонов перевалило за десяток. — Где шисюн Синьши? — хрипит Цзю, не сумев проглотить ставший в горле ком, обращаясь к наиболее доброжелательно выглядящей шицзе.       Та лишь равнодушно пожимает плечами, мимолетно морща аккуратный, чуть вздернутый, нос. Шисюна Синьши соученики сторонились, стараясь лишний раз не пересекаться с этим безумцем --- опасались заразиться его ненормальностью. Зря боялись, история не знает ни единого случая когда лентяи, привыкшие загребать жар чужими руками, заражались желанием самостоятельно преодолевать трудности. — Адепты, получившие духовные мечи ещë не выступали, — снизошла до хоть какого-то ответа другая заклинательница, махнув рукой в противоположную от помоста, где расположились главы пиков и прославленные мастера их секты, сторону.       Цзю дергано поклонился. В тот момент его больше волновал на контроль взбесившейся ци, чем соблюдение всяких этикетов, особенно когда некому было упрекнуть его в неряшливости. Бой начался и адептов сие действо интересовало куда сильнее разговоров с каким-то шиди. Восприятие окружающего мира искажалось всë сильнее.       Память Шэнь Цзю, сколько бы в последствии Цинцю не медитировал над событиями тех дней, не могла пролить свет как он в итоге оказался наедине с Юэ Ци, вдалеке от чужих глаз в самом сердце пика Цюндин, куда адептов с других вершин в жизни не пускали.       Юэ Ци подловил его в момент слабости, проявив несвойственную своему обычно бесхребетному поведению хитрость. Шэнь Цзю в моменте готов был сделать всë что угодно, лишь бы сохранить с неимоверным трудом достигнутые результаты на пути праведного совершенствования. Буквально всë.       «Ничто не восстановит изуродованное совершенствование вернее, чем совместное культивирование с сильным светлым заклинателем! Сяо-Цзю, ты же не хочешь начинать столь долгий путь с самого начала? Раз за разом спотыкаясь об уродливые следы прошлых ошибок?»       Шэнь Цзю не хотел.

* * *

      Даже с изначально сильными духовными основами, на зарождение золотого зерна уходят десятилетия в глубоких медитациях, посвященных очищению и концентрации циркулирующих в духовных венах светлой ци. Поспешить в столь тонких процессах — всë равно что выбросить в грязь совершенное произведение искусства — непростительная небрежность.       Однако люди слишком нетерпеливы. Всë им хочется как-нибудь сократить долгий и многотрудный путь. Схитрить, получая наибольшую выгоду при ничтожном количестве приложенных усилий. Цинцю уверен, что жулики, впервые отыскавшие короткий путь на небеса рассуждали в подобной манере: «Этак мне придется сидеть и дышать до глубоких седин! Какой толк в бессмертии древней развалине?! Быть того не может, что не существует в мире менее хлопотного способа!"             Способо нашелся — двойное культивирование. Несколько «упражнений» с сильным совершенствующимся способны свершить чудо! Больше нет необходимости расти над собой, мучаться, достигая просветления. Достаточно просто лечь под достигшего бессмертия, благо в их мире с избытком субстанций, позволяющих замаскировать потакание низменным порокам за благими деяниями.       «Не правда ли, Юэ Ци?» — сглатывая ядовитые слова, отдающие гнилостной сладостью застарелых обид, думает Шэнь Цинцю, вежливо улыбаясь Главе школы Юэ.       Один только взгляд на притворное благородство на не постаревшем ни на день лике главы школы, подобно колючке попавшей в сапог — раздражает неимоверно.       Если вытряхнуть Юэ Цинъюаня из пышных многослойных одеяний главы Цюндин, снять высокую корону главы школы, то его будет практически не отличить от юноши, которым тот был годы назад! Они все здесь — Цинцю обводит ледяным взглядом соизволивших явиться владык, байчжаньского зверя нет, как и Вэй Цинвэя — молоды телом и едва ли достаточно зрелы духом, чтобы по праву называться мудрыми бессмертными.       Шэнь Цзю воспользовался столь презираемым им легким путем единожды и ему никак не устанут об этом напоминать. Его шиди столь любезны повторять это каждый раз, стоит Цинцю на собрании осудить излишнюю распущенность некоторых учеников или попытаться предложить на расмотрение установленные им порядки на другие пики.       «Владыка Цинцзин, поделитесь мудростью: как же вы исхитрились на изничтоженной основе сформировать стабильное золотое ядро?» — хозяйка пика Сяньшу прикрывает кривящиеся в усмешке губы ладонью с непозволительно длинными ногтями, будто она принцесса императорского дворца, а не заклинательница одной из сильнейших сект человеческого мира.       Отвечать на столь очевидный выпад ниже его достоинства, но и смолчать невмоготу. Цинцю отбивается, указывая на совершенные в миру ошибки «цветов Сяньшу» — хоть какая-то практическая польза от бесцельных шатаний Меча Синьши вне секты. Шимэй ожидаемок вспыхивает гневным румянцем, теряя благородную бледность лица.       Слово за слово и в спор оказываются втянуто большинство из присутствующих. Цинцю умиляется единодушию владык, способных забыть о личных разногласиях ради того чтобы вместе наброситься с упреками на лицемерного скользкого змея Цинцзин. Истинно благородные заклинатели.

* * *

      Запах дыма и жженых чернил причудливо смешивается с нежным медвяным ароматом цветка королевской хризантемы, покачивающей лепестками на дне чаши с горячей водой. Мягкая сладость жидким солнечным теплом обволакивала язык. Головная боль, вцепившаяся смертоносными иглами паучих лап жэнь тоу чжичжу, ослабила хватку. Ветер переменился избавляя Цинцю от сизой дымки перед глазами.       Вечерело. Долгий день медленно догорал за отрогом виднеющихся вдали младших верших горного хребта. Дневные птицы утомленно устраивались на ночлег, уступая место ночным певцам.       Тяжелая нефритовая корона вместе с богато изукрашеной шпилькой опускаются на маленький столик, тесня стынущий чайник. Цинцю никого не ждет, впервые за несколько дней позволяя себе ненадолго отложить излишнюю строгость, оставив еë вместе с короной на столике. Густые пряди чернильного шелка свободно стекают по плечам.       Дыхание заклинателя замедляется, делаясь глубоким и спокойным. Идеальный момент для медитации. Цинцю прикрывает глаза, погружаясь в звуки и запахи, сплетающиеся в тончайшую вуаль безмятежности. Ни забот, ни тревог, ни разочарований — только не обезображенная неумелой рукой первозданная красота природы древних как сам мир гор.

* * *

      Цинцю настолько погрузился в умиротворяющую атмосферу, что не заметил как его внимание рассеялось и ничем не сдерживаемые мысли сформировались в зыбкие видения так похожие и совершенно отличные от обычных снов. Во снах окружающее пространство беспрестанно меняется, отзываясь на рефлекторную попытку сердца осмыслить тревожащие события, формируя совершенно невозможные и абсурдные пьесы на их основе. В видениях же отражалось уже пережитое прошлое, не способное окончательно остаться в прошлом.       «Ох, шиди…» — Синьши вздыхает, осторожно, будто Шэнь Цзю отхватит ему руку если он сделает прикосновение более ощутимым, практически невесомо кладет руки на напряженную спину, замыкая неловкие объятия.       Шэнь Цзю же до синяков цепляется за плечи шисюна, прижимаясь мокрым лбом к стремительно сыреющему ханьфу. От шисюна пахнет железом и совсем немного кислым вином, но Цзю всë равно мерещится удушающий цветочный запах персикового масла и сандала. Его трясет от отвращения к призрачным прикосновениям сухих горячих ладоней Юэ Ци, пробивающимся даже через густой кокон укрывшей их ци спокойной, как воды недавно переставшего покрываться мелкой рябью пруда. Шисюн из этого самого пруда вытащил Цзю как кутенка за шкирку.       «Шиди…» — Синьши крепче сжимает руки, свистяще выдыхая сквозь стиснутые зубы.       Цзю едва ли способен сейчас испытывать вину за растревоженные царапины шисюна — тот опять перестарался, провоцируя соперника действовать яростнее, рубить всерьез, что ему в итоге пустили кровь.       «Я… Такое ничтожество! Опустился до уровня…» — Цзю захлебывается в сухих рыданиях.       «Нет, мой шиди не совершал ничего плохого,» — спокойно возражает Синьши и от этой непрошибаемой уверенности Цзю ломает ещë сильнее.       Шисюн ничего не знает. Он понятия не имеет что совершил Шэнь Цзю. Стоит Синьши узнать и вместо лукавых огней далеких звезд Цзю столкнется лишь с холодной тьмой непроглядной ночи!       «Что бы ни произошло, не думаю, что моë отношение к тебе в одночасье изменится. Чувства работают не так.» — милостивые Небожители, как же сильно Цзю хочет положиться на эти заверения.       «У этого шисюна нет высоких как небо моральных идеалов и кра-айне сомнительные ценности…» — Синьши продолжает опутывать паутиной цепляющихся заходящееся в агонии само естество грязного попрошайки из глухой провинции, алчущего этого обнадеживающего тепла и безоговорочного принятия хоть кем-то, кто никогда бы не предавал Цзю.       «Как же твоя клятва?» — совсем слабо сопротивляется неизбывное недоверие в Шэнь Цзю.       Синьши смешливо фыркает: «Та клятва — лишь крик мальчишки, уставшего быть учтивым с теми, кто совсем не утруждает себя вежливостью. Не больше и не меньше!»       Шэнь Цзю ломается окончательно. Недоверие идет крупными трещинами, пока не осыпается уродливыми осколками к ногам поднявшего голову непонятного хрупкого чувства, солнечно-желтого как цыплячий пух.       Цинцю медленно моргает, выбираясь из растворяющегося в просторах памяти видения. Теперь он отчетливо припоминает тот вечер, когда Шэнь Цзю понял, что излишне настойчивый со своей помощью Юэ Ци умудрился собрать ему золотое ядро. И разговор с шисюном, конечно, Цзю, рискнув довериться, продираясь через стыд признался каким чудом практически калека от мира совершенствующихся исхитрился обзавестись золотым ядром.       Шисюн не осуждает его. Никогда не осуждал.