Вскрытие устриц

      — Ну ты мерзкий, конечно, — кривлюсь я, потому что вижу рожу Джебома. У него именно что рожа — лицом уж никак не назовёшь подобие его морды с крапинками пирсинга и влажным маслянистым взглядом, который бывает у убийц и насильников. Сейчас он только кончил рассказывать мне про то, как занимался сексом с Кан Сыльги, и я понимаю, что этот человек психически болен и не заслуживает того, чтобы я с ним общался дальше. — Больной ублюдок. Не приближайся ко мне.       — Только признайся: ты бы поступил с Цзыюй так же, — и губы Има расплываются в улыбке.       Этот диалог произойдёт в будущем и расставит несколько точек: между мной и Джебомом, между мной и Цзыюй. Расставит окончательно и бесповоротно, заставив наши пути разойтись. А ведь когда-то мы с Цзыюй… Можно сказать, дружили.       Быть китайцем в корейском университете сложно, тем более когда каждый знает тебя только благодаря слухам. В них ты можешь быть любым человеком: тусовщиком, тихим, ботаников, агрессором, но ничто из этих слов не определяет личность. Чжоу разносит слухи, Чжоу слушает слухи, Чжоу от них тащится, как сама не своя, потому что с каждым витком они обрастают всё большими и большими подробностями, всё большим и большим интересом, и в результате, когда слухи достигают финальной стадии, они становятся ложью. Непроходной, некрасивой и самой настоящей ложью, которую вливаешь в себя, как виски в пятницу вечером, чтобы на следующий день спать беспробудно. Такие слухи и доносит до так называемого «получателя» Цзыюй — максимально искажённые, ложные и несимпатичные.       В маленьком рыбацком городке, из которого мы оба родом, Цзыюй славилась своей красотой, а я — своей силой, оттого многочисленные взрослые, в число которых входили наши родители и другие родственники, раз за разом пытались нас свести. Говорили, что у нас похожие характеры и в принципе неплохая совместимость — Цзыюй вырастет красавицей и скромной хозяйкой, я же буду чутким отцом и мужем, который никогда и ни за что не бросит семью. Я был преданным ребёнком, умел ходить хвостиком, когда укажут, за кем, но со временем понял, что с таким поведением пора заканчивать. Люди лихо пользуются теми, кто готов им услужить. Мною тоже пользовались. В основном, конечно, пользовалась мною младшая госпожа Чжоу и друзья, которые чуть позже появились в университете.       Цзыюй принадлежала к крепкому среднему классу — из поколения в поколение её семья занималась одним и тем же делом, добычей устриц, мидий и крабов, а в пруду около дома разводили карпов и других рыб, икра и тушки которых шли на продажу. У самой Цзы была хорошая жилка продавца и стратега, именно она с самого детства шептала отцу, с кем стоит иметь дело, а с кем нет. Однажды её взор пал на семью Ван — мою семью, — и она вцепилась в меня, как рак клешнями, сладко улыбаясь и говоря, что мы будем выгодны друг другу. Родители заслушались, я тоже, а ещё, как назло, влюбился в её большие глаза и круглые щёчки, которые исчезли к восемнадцати годам.       Не зря Цзыюй славилась своей красотой, нетронутой, невинной, ведь и характер она показывала именно такой, ведь с ним существовать было в разы приятнее как для неё самой, так и для остальных, кто находился рядом. К человеку с чистыми помыслами, который не даст в себе усомниться, проще идут люди и доверяют тайны. А Чжоу этими тайнами вертела как хотела, потому и разнёсся по деревне слух, что Ван Кайе любит слишком уж купаться в море голышом, а ещё у него большой член. Половое созревание не щадит никого, особенно четырнадцатилетних девочек, что острым ножом лихо вскрывают мидий и знают сто и один способ приготовить их без использования воды. Оно не пощадило и Цзыюй, ведь её чистый, не замутнённый ничем разум опошлился, а сама она стала слишком уж часто, лёжа в кровати, думать о сексе. Она была смела относительно слухов, но терялась, когда дело доходило до её собственного тела, которое стало доставлять неудобства и проблемы: округлились груди, бёдра, появился намёк на целлюлит, и общая лёгкость была потеряна будто бы, всё чаще лицо стало омрачаться, всё чаще проявлялось в нём нечто среднее между тоской и жалостью. Жалостью, разумеется, к себе, потому что такая акула с тремя рядами зубов, как Чжоу Цзыюй, умела в других чувствовать лишь источник заработка и крови — неудивительно, что потом она поступила на экономический факультет, ведь это была её стезя, её океан, её вода, волны в которой разгоняла.       Если вспомнить, с чего начался наш давнишний конфликт, то получится понять сразу, почему мы друг друга не устраиваем в настоящем. У Цзыюй был длинный язык, быстрый мозг и большие сиськи, которые почему-то день ото дня становились всё больше, и она не придумала ничего лучше, чем на шутливый вопрос мамы, не суёт ли она в лифчик себе носки, ответить, что она уже давно не девственница и постоянно занимается сексом с Ваном Кайе.       Со мной.       Чёрт побери, это просто была самая гениальная отмазка.       В ту ночь её отец пришёл к моей семье и делал многочисленные попытки достучаться до меня, до мамы, которая воспитала сына недостойно, закрывая глаза на то, что и ему дочь надо было держать в узде, а в особенности воспитывать в ней кроткий нрав и чуткий нюх на тех, с кем конфликтовать не надо. Семья Ван тоже не пальцем деланная, потому и завязалась чисто мужская драка, из которой мой отец вышел победителем — слишком уж господин Чжоу был стар. Мама, уложив спать взбудораженного отца, спросила лишь одно у меня:       — Вы действительно с Цзыюй… занимались этим?       Знание, что кто-то растрепал, будто у вас «что-то» было, позволяет развязывать язык в любом направлении, вплоть до придумывания фактов, как это всё было, понравилось ли, чем закончилось. Но я не люблю ложь, как и паршивое пиво — пожал плечами, углубился в учебник и лишь пробормотал:       — У Цзыюй вместо мозгов одна сплошная устрица. Не спал я с ней и никогда не буду. Решила, что если я с добром к ней отношусь, то можно так мной воспользоваться? Так пусть тогда кто-нибудь воспользуется ею.       И ей действительно пользовались — не в плане тела, распоряжаясь им, трогая его, лаская, целуя, или же обладая грубо, жёстко; она позволяла распоряжаться собой, как марионетка, даже в более старшем возрасте, когда мы выросли и поступили в университет. Она плыла по течению, путалась во лжи и хихикала вместе со своими подругами, которые были такими же насквозь лживыми девицами, как и она. Если вскрыть Цзыюй, то каков процент лжи в её крови? Сто процентов. Была ли она настоящей хоть с кем-то?       Была. Скорее всего.       Но я терялся в догадках, кто под тонной макияжа, горой тряпок и сладостью улыбки увидел в ней хоть что-то хорошее, присущее любой девушке, которая вступает в пору лучшей юности в своей жизни.       Мы поступили в один университет, в одно время, на мою неудачу, в одну группу, потому что я тоже открыл в себе способности к экономике, но значительно отставал в рвении к науке от Цзыюй, которая разбиралась в высшей математике и в принципе представляла из себя неглупую девушку, если не общаться слишком часто и близко с ней. Опасно для мозга — расплавится к чертям собачьим. Доказано при одном взгляде на Чон Соён, которую не иначе как «шваль» и «тварь» никто не называет, а ведь дружит крепко с Цзыюй, шушукаются на последнем ряду, смеются на перерывах. И нет, мне ни капли не завидно и не обидно, что она улыбается другим, других она лелеет и любит, но грязные слухи про Соён, которая спит с преподавателем по высшей математике за высокие баллы на экзамене, пошли именно от Чжоу.       Очередные пары совершенно не скрашивают досуг и настроение, как и тени, бегающие по стенам аудитории. Это Цзыюй сбегает вниз, с той же скоростью заносится вверх, и я не впервые испытываю отвращение, какая же она муторная, энергичная и пытающаяся всем угодить. Нужно добиться стопроцентной посещаемости при условии, что она пробыла на парах тридцать процентов от общего количества часов — неплохая попытка, в особенности когда ты девушка, имеющая неплохую и достаточно привлекающую мужчин грудь, а ещё в гардеробе висит несколько красивых блузок с глубоким декольте. Сколько раз Чжоу проворачивала этот фокус — не счесть, вызывала зависть остальных студенток и пользовалась парнями так, как ей удобно.       Я постоянно слышу её шёпот, доносящийся до ушей тех студентов, которые должны ей дать списать или купить что-то вкусное: «Оппа, я тебя поцелую, если ты это сделаешь», «Оппа, я позволю тебе потрогать свою грудь» — и все подобные фразы вызывали лишь непонимание, кислую улыбку и вопросы: «Почему ты ведёшь себя как шлюха, но распространяешь слухи, что Соён таковая? О себе так говорить неприятно?» Соён глупышка, просто обычная дурочка, которая бросается в огонь и здорово им обжигается, а вот Цзыюй ведёт себя как проститутка, хотя при этом чиста и невинна, как ребёнок. Милый контраст. Правда, если бы она была более приятным человеком, то вся её милость точно бы окупилась в несколько раз.       Не сказать, что меня привлекают одногодки, я склоняюсь всё же к девушкам постарше, ибо им уже нет дела до интриг, эмоциональных качелей и пользования чужими кошельками, что бывает по юности. Я засматриваюсь только на самодостаточных женщин, которые знают себе цену, но что-то сдвинулось во мне в тот момент, когда во время сессии Цзыюй пришла в короткой юбке и вырезом на блузке. Я просто не смог удержаться и вжал её в стену.       — Ты понимаешь, как вообще выглядишь? Как прошмандовка, которая перед всеми раздвигает ноги! Неужели приятно быть такой? Или всё-таки в голове у тебя что-то сдвинется наконец-то?       — А тебе вообще какое до меня дело? Или член встал? — она бросила тогда взгляд на мои штаны и улыбнулась, но бугорка не заметила. И не заметит никогда. У меня на сук не стоит. — Удивительно…       — Иди куда шла. И не забудь разнести слух, что я тебя зажал у стены.       Удивительно, но слухов никаких не было и нет — кажется, Цзыюй поняла, что со мной шутки плохи, что я не оценю её попыток домогательства, что я не оценю в принципе лишнего слова о себе. Она знает — я схвачу её за шею и заставлю пожалеть о том, что она в принципе родилась и проживает свою жизнь рядом со мной. Она знает, каков я в гневе, потому что до сих пор помнит сжимающиеся на своей тонкой шее пальцы и мои глаза, так и говорящие: «Ещё одно слово — и я выброшу тебя в море». Угроза была на тот момент весомой — мы стояли на краю утёса во время шторма, готовые упасть вместе, и я был готов действительно столкнуть её, чтобы она разбилась о скалы и стала кормом для рыб. Только вот тело непременно найдут, её мамаша вспомнит, что в последний раз с ней был я, и поднялся бы такой скандал, что моей семье долго было бы от него не отмыться.       И не отмылись бы никогда — Ван Кайе задушил и сбросил с утёса молодую и красивую девушку, которая никому ничего не сделала. Прекрасный отпрыск. Прекрасный ублюдок.       После каждой встречи с Цзыюй мне всегда хочется покурить, выпить и не закусывать, чтобы как можно скорее забыться в алкогольном угаре и не вспоминать об этой девушке. Да, мне нельзя чётко сказать, что я не хотел её — всё-таки она умела вызывать желание одним только касанием, одним взглядом, и те чувства, что я испытывал к ней, она возвращала мне в большем размере. Вертихвостка. Лиса. Главная актриса театра теней, ведь она под всё и всех может подстроиться. Только даже тень её жалкая и совсем уж светло-серая.       В один из дней, когда небо уже хмурится в предчувствии сезона муссонных дождей, а ужасающая жара душит и заставляет пот стекать не только по спине, но и по лицу, Им Джебом приглашает меня выпить. Не сказать, что мы лучшие друзья, просто чувствуем лёгкое родство — он живёт откровенно маргинально вместе с моим одногруппником Югёмом, я сам не из шибко богатой прослойки общества, из тех, кто барахтается и мечтает как можно скорее выбраться из этого дерьма. Джебом, в принципе, парень неплохой, если так посмотреть, просто есть у него некоторые странности, но этого не избежать — каждый будет немного странным, если станет старостой и при этом будет сильно влюблён. Разные слухи ходят, кто кого любит, не любит, презирает или ненавидит, и мне уже сводит скулы от кислости слова «слухи» — оно отдаёт ароматом тела Цзыюй и её улыбкой.       Джебом не сказать что предпочитает хорошие места для того, чтобы выпить — таких просто нет на его карте, он бегает по барам, где могут случаться драки, где перепившие японцы звонят проституткам, пытаясь хоть что-то сказать на корейском, но в итоге просто кричат на ломаном английском «bitch» и «sex». Им смеётся над этим, говорит, «лучше бейсбольного матча будет», а мне лично неприятно. В деревне у нас тоже пьют, и даже больше, но ни один рыбак не позволит себе подобное поведение. Он скорее изрежет себе руки ракушками, наколется на морского ежа, съест сырую рыбу, чем потребует женщину. Наверно, в этом и отличие китайцев от корейцев — мы будто бы честнее, лучше и прямолинейнее, и я понимаю, что не стоит возводить свою нацию на пьедестал почёта, если точно не уверен в идеальности всего общества.       В общем, Джебом и я сидим в баре. В принципе, никого не трогаем, и нас тоже не трогают, что очень даже хорошо, потому что в этом случае Им не будет агрессивным, и просто расслабляемся и пьём пиво. Парень не может всё же удержаться: я вижу по его лицу, что случилось нечто, чем он хочет поделиться, и киваю:       — Рассказывай, что такое.       А Джебому много и не надо, потому что пьяный язык развязывается быстро, даже стремительно, и нет нужды говорить «продолжай». Он продолжит. Всё продолжит.       — Да ничего не случилось, просто… заметил, как на тебя смотрит Чжоу Цзыюй. Успели уже переспать с этой красоткой?       Каждый парень в нашем университете мог сказать про Цзы одно — она красотка. И я не мог сказать, что это ложь — она была даже слишком красивой, как цветок среди пустыни. Не зря она считается таковой с самого детства.       — А что, прошёлся какой-то слух? — я глотаю пиво и стараюсь выглядеть безучастным, но не получается — любое упоминание о том, что я как-то связан в сексуальном плане с Цзыюй, заставляет меня от отвращения кривить лицо. Что в подростковом возрасте, что сейчас этот вопрос какой-то болезненный, и, наверное, безумие, что свой первый опыт в сексе я получил с девушкой, которую тоже зовут Цзыюй. Странная фиксация на человеке, но я ничего не могу с собою сделать и только переливаю из пустого в порожнее, но её имя что-то во мне вызывает. Но не её образ, не её тело и не её гнилая душа.       — Просто видели пацаны, как она на тебя смотрит. Либо ты её очень хорошо трахнул, либо она просто влюбилась.       — Думаешь, эта тварь способна любить?       — Желать или хотеть — может. Но если я полюбил, то и она может.       Джебом лишь раз рассказал мне о девушке, в которую влюблён. Но тогда он выдал о ней всё: возраст, имя, цвет волос и глаз, увлечения, и я понял одно — он знает о ней буквально всё. Дрожь тогда прошла по плечам и спустилась к пояснице: Им вроде тихий, спокойный, но я видел его взгляд, когда он смотрел на Кан Сыльги. Жадно, плотоядно, будто бы хочет откусить от неё кусочек, но никак не схватит зубами, а она убегает, зарывается в землю и тем самым избегает ужаснейшей участи. Бедная девушка, она явно будет жертвой в этих отношениях, явно будет страдать, как и я, смотря на Цзыюй. Но зачем я постоянно сравниваю себя и Цзыюй с кем-то?       Чёртова фиксация на одной девчонке.       Помню, был момент в детстве, когда она училась вскрывать мидии и устрицы. Бушевало море в предчувствии шторма, небо заволакивали тучи, а ветер теребил длинные распущенные волосы Чжоу. Она носила тогда длинные платья, сегодня на ней было белое, и оно обволакивало её фигуру, в рукава задувал ветер, а подол стремился задраться, но не получилось. Я наблюдал за ней, починяя сети, орудуя иглой, а как только перестал смотреть на девушку, услышал тонкий вскрик, взглянул коротко, исподлобья — эта дурёха поранила палец, и полилась ярко-алая кровь. Я тогда не смог смотреть на её страдания — подошёл, взял её руку и повёл прямо в свой дом, где и обработал порез.       — Жаль, что ты плоха во вскрытии устриц, — сказал я тогда, когда соль оседала на губах, а взгляд Цзыюй, словно патока, проваливался прямо в живот, — ну ничего, мы вырастем и научимся всему.       И Цзыюй с того момента поняла, что она — та самая устрица, которую я буду с особой жестокостью препарировать. Ведь я, в отличие от неё, прекрасно управляюсь с ножами, а она боится всего острого — и клинков, и игл, и языков, которые могут рассказать о ней нечто плохое. Потому она и действует на опережение — разносит слухи первой.       — Мальчики не занимаются этим, — скривила тогда губы Цзыюй, — это удел девочек из нашей деревни.       — Спорим, что я вскрою самую большую и самую жирную? — азарт играл в крови, и я почувствовал, что Чжоу тоже всё это ощутила.       — Спорим.       Спор ещё не разрешился, но я уже чувствую себя победителем. Я не люблю проигрывать и очень люблю. Тем более не люблю проигрывать девушкам.       Джебом знает, за какие ниточки дёргать, чтобы я точно среагировал и дал ему понять, что готов слушать, потому и возвращает меня в реальность, где мы до сих пор сидим в баре, на часах ровно полночь, а в желудке несколько бокалов пива даже без закуски. Неудивительно, что меня везёт в разные стороны — пиво мне не привычно, как-то я больше склонен ко всему безалкогольному и являюсь относительно «безопасным» для девушек, потому что не стану на них нападать и агрессивно требовать секса. Курение — да, зло, но в таком плане оно намного безопаснее, чем литр выпитого алкоголя, разбавленного вяленым мясом или же бесконечными солёными орешками, от которых за считанные секунды разъедает язык и щёки. Именно поэтому, потому что я пьян, Им и ловит меня на любви ко спорам, которые могут закончиться печально для нас всех — он провокатор, любитель жестокого секса, граничащего с насилием, и лёгких денег. Неприятный тип.       — Давай с тобой поспорим.       Множество моих приключений всегда начинается с этих слов. Мне говорят: «Поспорим?», а я уже поднимаю голову и готов слушать задание, ставки, а потом сказать «спорим!» только с другой интонацией и воодушевлённый будущим выигрышем. Я никогда не проигрываю и не позволю никому над собой измываться, даже если загаданное действие будет стоить мне репутации. Я слишком хорош, чтобы проигрывать. Я слишком самонадеян, чтобы проигрывать.       — Что я должен сделать? — спрашиваю я.       — Ты должен до третьего дня сезона дождей переспать с Чжоу Цзыюй так, чтобы она навсегда закрыла свой рот и перестала разносить сплетни.       Это задание — нечто из области фантастики. Переспать с главной сплетницей да сделать так, чтобы она никому и слова не сказала? Это надо её унизить. Унизить так, чтобы она запомнила и её буквально било током от того, как ей будет больно меня вспоминать. Больно настолько, что не захочется сказать ни словечка, потому что никому это не надо, а в первую очередь — самой Чжоу Цзыюй.       — Ладно, и что я получу, если выиграю? — я прошу бармена забрать у меня стакан и выдать чек, чтобы мы могли оплатить. Юноша кивает и начинает считать, сколько мы выпили, и делает это вслух, будто бы специально с толку сбивает и меня, и друга, у которого глаза горят в предвкушении моего проигрыша. Он не знает всю историю моего детства с Цзыюй, знает лишь отрывки фактов.       — Два миллиона вон, — глаза шарят по полу в поисках укромного места, а руки сжимаются — ну нельзя так шутить, совершенно нельзя. — А если выиграю я, то ты неделю будешь носить толстовку с надписью «сосу хуи бесплатно», которую Джинён сделал на продажу, но в итоге отдал мне. Хотел на Джису повесить, да та сбежала снова от него. В общем, это произведение искусства окажется на тебе.       — Хорошо.       И даже не будет неприятно проиграть — толстовку можно потом использовать в своих целях, потому что Джебом ничего не говорит о возврате, и позорную надпись можно перекрыть другой, благо красок для кастома полно на рынке.       Мне предстояла неделя до дня, когда я вскрою Цзыюй, как устрицу. Сначала надо показать заинтересованность в ней, потом пробраться под кожу, протечь по капиллярам и проникнуть в самое сердце. А потом сжать его, смять ногтями и вырвать со всеми сосудами из её большой хорошенькой груди. Это будет жестоко. Но то, что она делает с людьми, намного жёстче обычного перепиха после длительного плана, как это сделать. Я уверен, ей даже понравится. Я уверен, она захочет ещё, только вот «ещё» не будет. К одной и той же шлюхе дважды ни один уважающий себя парень не возвращается.       На следующий же день после нашего совместного с Джебомом вечера я начинаю действовать. Как только поднимаюсь ранним утром, сразу понимаю, что надо делать, потому что я переспал со всеми мыслями и выявил для себя вполне очевидный план. Просто надо оказывать знаки внимания, делать комплименты вскользь, работать в паре и потом просто на занятии только вдвоём поцеловать её. Она похожа на романтика, кто-то из девочек видел, что она читала нечто из тёмного романтизма, где плохие парни из мафии с хорошими девчонками из приличных семей занимаются грубым сексом, впихивая во влагалища то пистолеты, то ручки ножей, то ещё бог весть что. Странно, конечно, что при таком уровне чтива она романтичная особа — неужели есть девушки, которым нравится насилие и они считают это милым? Если ей захочется такого опыта — устрою. Сделаю так, что «Преследуя Аделин» ей покажется доброй сказочкой про счастливые и самые здоровые в мире отношения.       Немногие мужчины опускаются до мести за прошлые обиды, порой надуманные, но во мне бушует чисто даже спортивный интерес: клюнет ли Цзыюй на ложь? Подумает ли она о том, что я слишком с ней нежен, или же, наоборот, задумается, на самом ли деле я такой, каким себя показываю ей? Сначала каждый клюёт на оболочку, а потом начинает думать, что что-то не так, подозревать и в итоге все волосы себе вырвет, заработает нервный тик, но догадается, что к чему, какой фрукт скрыт за оболочкой вроде бы с виду неплохого человека. Я же как дуриан: издаю неприятный запах, да и на вкус нечто странное, что не все оценят и не всем понравится. Цзыюй тоже как дуриан — только в её случае опасностью от неё несёт хуже, чем от раффлезии Арнольда.       За свою жизнь я общался со многими девушками, был знаком с разными людьми и мог твёрдо сказать, что разбираюсь, кто плохой, кто хороший, кто может помочь, а кто, наоборот, не особо-то и сделает это. Зачастую люди корыстолюбивы, мелочны и отпугивают чем-то на генном уровне, а я стараюсь хоть как-то кому-то соответствовать, хоть где-то быть своим. Я не чувствую себя хорошо там, где многие, не хочу знаться с теми людьми, с кем хотят познакомиться все, и при этом… Наверно, я абсолютно счастлив, потому что я не так уж и сильно завишу от всех. Но мне и веселее — наблюдать за всем со стороны нравится больше, чем присутствовать в центре событий.       В первый же день исполнения моего плана Цзыюй явно осознаёт, что я что-то от неё хочу, но что — не понимает ни в какую. Я вижу её взгляд: пристальный, цепкий, я чувствую, как у неё слегка дрожат коленки от того, что я дарю ей знаки внимания, а потом вижу, как лицо искажается. Она совершенно не осознаёт, в какую яму я её пытаюсь зарыть, в какое рабство хочу продать и какая сила нужна, чтобы меня от Чжоу отцепить. Да, у меня нет цветов в руках, я не ношу ей обеды и не говорю в глаза, что она привлекательна, а делаю это исподтишка, лишь бы кто-то до неё донёс то, что я сказал, побуквенно и с лёгким искажением.       Нельзя не любить искажения, если из них состоит вся наша жизнь. Даже отражение в зеркале — это не совсем ты, это перевёртыш, который, правда, старается делать то же самое, что и ты. Мы все знали, что Цзыюй может быть другой. Но кто знал, что она изменится под моим влиянием настолько кардинально?       Соён смотрит на меня всю пару, глаз не спускает, пока её любимый преподаватель Марк Туан пытается привлечь к себе внимание аудитории. Даже я отвлекаюсь и делаю пометки в блокноте — именно на него у всех падает взор, потому что он чёрный и без надписей вовсе, напоминает тетрадь смерти, но это больше тетрадь соблазнения. Планы на Цзыюй. Попытки понять, что творится в её маленькой хорошенькой голове. Схемы, блок-схемы и зарисовки — конечно, я не художник, но я стараюсь изо всех сил, чтобы понимать всё. Этой Чон Соён ничего не нужно, кроме знаний, кто что делает — она легкомысленная дурочка, такие считываются на раз-два, но потом понимаешь, что за этой легкомысленностью скрыто нечто большее. И она ведь понимает, что всё, что я делаю, касается Цзыюй. И говорит мне после пары, собрав сумку и воззрившись с серьёзностью в глазах:       — Джексон, оставь её в покое. Ты не самый хороший человек, чтобы чему-то учить Цзыюй.       — Она хороша и горяча, Соён, не каждый парень хочет просто взять и чему-то её научить. Или проучить. По ситуации, — хмыкаю я.       Жизнь рядом с Цзыюй научила одному хорошему: я знаю к ней все подходы. И все из них расписал в блокноте. И попробую все, потому что интересно: какой сработает в данный период времени?       — Я тебя предупредила.       Если бы хотела предупредить — сделала бы это раньше, ещё до момента моей встречи с Цзыюй. Но, увы, мы даже в разных странах родились, что тут говорить. Только обнять Соён за плечи и сказать беспокоиться с удвоенной силой за подругу, которая уже трясётся, глядя на меня.       — Дай лучше её номер телефона, — сладко говорю я, и Соён, будто поддавшись чарам, записывает его на листе блокнота. — Благодарю.       Маленькая дурёха.       Тем же вечером я пишу Цзыюй пару незамысловатых фраз, чтобы усыпить её бдительность:       «Цзыюй, это Джексон. Давай начнём всё сначала?»       Ведь такие, как она, могут клевать на подобные слова. Я изменился? Ни на грош. Зато желания поразвлечься у меня с ней возвышается до предела, когда Чжоу мне отвечает:       «И что ты имеешь в виду под этими словами?»       «То и имею. Меня зовут Джексон Ван, имя при рождении — Ван Кайе. И я очень хочу для начала с тобой подружиться».       И ведь так проходит целый вечер — в перебрасывании сообщениями, фразами, которые мало значат, но при этом здорово веселят меня. Девчонкам много не надо: просто того, кто будет поддерживать разговор, задавать насущные вопросы и сам будет хорошо рассказывать о себе. Не сказать что я хороший рассказчик, но делать заинтересованный вид умею, как и «искренне» проникнуться проблемами Чжоу Цзыюй. Она говорит лишь о нескольких: её никто не любит, никто не ждёт, а ещё у неё нет парня.       «Как у такой девушки, как ты, нет парня? Ты очень красивая, а ещё интересная».       Начиная что-то сначала, будь готов кривить душой — это нормально, не возбраняется, а очень даже поощряется. Ведь я тоже поощряюсь кое-чем — весьма ценной информацией, что Цзыюй никогда не слала интимные фотки. А мне-то стесняться нечего — размер в порядке, красивый член, мне столько раз комплименты делали, что и не упомнить, а как скачут на нём девушки… С такой музыкой стонов, с такими хрипами, что кажется, будто я их насилую. Но нет — всё по обоюдному согласию. И с Цзыюй будет так же.       Только после меня она кидает своё фото: без лица, с лёгким стеснением она тянет домашнюю тёмную футболку с катышками вверх, обнажая плоский живот, а уже потом мой взгляд падает на груди: тяжёлые, круглые, с чёткими ареолами, и я уже облизываюсь. Как она может прятать такую прелесть? Как она может носить бесформенные толстовки или футболки, когда под ними прячется это прекрасное нечто? Мне сразу хочется тронуть её, тронуть её тело, но я решаю не сливать фотографии сразу же своему другу, а просто подождать. Переспим с этой красотулей, которую когда-то давно я грозился убить — можно и опозорить, опозорить так, чтобы она потом не вернулась в университет. Кто-то скажет, что всё это — простое развлечение, и я отвечу — да, это действительно развлечение, пустое времяпрепровождение, которое даст Цзыюй только позор, а мне — смех и удовольствие. Нет ничего проще, чем трахнуть девчонку, которую за руку никто поймать не может.       Конечно, её смайлики, когда она видит фотографию моего члена, можно предугадать: смущающийся, красный, будто злой, такое ощущение, будто она никогда до этого членов не видела. Хотя в этом есть несравненный плюс — если я первый, кто видел её грудь, это добавляет ей очков как вполне себе неплохой невинной девушки. Невинность привлекает. Невинность заставляет женщину возжелать сильнее, ведь до этого она была не тронута мужчиной ни разу, и мне доставит удовольствие, если до меня она лишь сама себя касалась.       «Хочу пригласить тебя на свидание».       И на этом переписка прерывается. Чуть позже я узнаю, что Чжоу заболевает, потому и не приходит в университет в первый день дождя, а уже на следующий день я узнаю страшную новость про своего друга. Им Джебом изнасиловал Кан Сыльги. Изнасиловал жестоко, так, что девушка потом не смогла сидеть нормально и сразу же обратилась в полицию, и в тот вечер, когда мы сидим в баре с другом, он мне во всём этом признаётся и в тот же момент вскрывает жилы Минни Ниша, я чувствую отвращение. Отвращение к Джебому, который всё-таки не настолько хороший, как мне казалось раньше, который не считает девушек за людей и всё сделает для своего удовольствия. Потому я ему и бросаю, что он отвратительный, и выхожу из бара, слыша вслед:       — Все друзья наши знают, что ты проиграешь наш спор, если не переспишь с Цзыюй. Так что хоть изнасилуй её, но ты должен достать на неё компромат, чтобы опозорить её, всё как мы договаривались. Просто сделай фотки её вагины в сперме и не забудь лицо. Интересно посмотреть, что будет дальше.       А я терзаюсь. Терзаюсь внутри и снаружи. Если я проиграю этот грёбаный спор, то придётся терпеть нахождение Цзыюй рядом с собой, ведь её интерес и влюблённость видны невооружённым взглядом, тем более что она уже написала мне «Я люблю тебя, спасибо за заботу обо мне, завтра уже буду в университете». Если я поставлю на стоп начинающиеся отношения с Цзыюй, к которой я уже приходил домой и приносил ей фрукты, то буду и для неё жалким клоуном. А уж кому хочется быть таковым? Никому. И мне не хочется. Именно поэтому я понимаю и говорю себе: «Времени мало, пора действовать». Решительно, быстро, и главное — не успеть испугаться самому и подарить удовольствие самой Цзыюй. Я не задавал ей ещё прямых вопросов о девственности, но обязательно задам, как только представится возможность, и будет очень смешно оставить после нашего соития кровь. Она должна запомнить свой первый раз на всю жизнь. Запомнить, вспоминать и радоваться, что её первым был Джексон Ван, а не Им Джебом.       Тем более по девичьему взгляду я вижу: она во мне заинтересована не только в простом романтическом плане. А я всеми силами показываю заинтересованность в ней, потому что без взаимной симпатии ничего не выйдет.       — Подожди, — я останавливаю девушку за локоть, когда прозвенел звонок с четвёртой пары — она сейчас уйдёт домой, помещения закроются, а у меня последний день, когда я могу предъявить доказательства, что смог затащить в постель Чжоу Цзыюй. Третий день дождя, последний день до того момента, как в неё посыплются упрёки, как над ней будут насмехаться так же, как и она когда-то. — Цзыюй… я люблю тебя.       — Джексон, слишком быстро, это слишком быстро, — говорит тихо Чжоу, и я привлекаю её к себе за талию — да, может, и слишком быстро, но выбора, как и времени, у меня больше нет. Только почему в словах девушки такой страх? — Остановись, прошу…       Но я не останавливаюсь: в детстве она сама не спешила останавливать свой язык, гадкие сплетни и потом травлю в отношении меня, потому я и целую её насильно, чувствуя дрожь по девичьему телу, её лёгкое сопротивление и бессилие, потому что она не может меня отпихнуть от себя. Подговоренный одногруппник закрывает дверь на ключ, а у меня в кармане лежит дубликат, снаружи, свет и так на протяжении занятия не включали. И Цзыюй почему-то расслабляется, почему-то принимает неизбежное и выдыхает, как только я разъединяю наши губы. После этого она запускает руки в мои волосы, гладит голову и сама приникает к моим губам, понимая, что ей всё это больше нравится, чем не нравится.       Идея переспать с Чжоу Цзыюй в аудитории университета безумна, некрасива, и при этом надо понимать несколько тонкостей: в план должны быть посвящены только избранные, только те, кому можно доверять и кто никому не расскажет о том, что здесь будет твориться. Нас закрыли, о нас забыли, но мы сами стоим и целуемся, и вот я подхватываю девушку под бёдра и усаживаю на парту, притягивая максимально к себе, чувствуя её грудь, скрытую одеждой, своей, ощущая её горячие бёдра и то, как задирается юбка. Конечно, руки девушки уже далеко не в моих волосах, они оттягивают одежду, чтобы я не дай бог не заметил нижнего белья, и мне уже смешно от всего этого — сопротивляются только невинные девочки, а по её поцелуям и не скажешь, что ни одного парня в её постели не было никогда.       — Кайе, Ван Кайе, остановись, прошу, — мои поцелуи переходят на её шею, ключицы, которые я обнажаю, расстёгивая её наглухо застёгнутую рубашку, и пускай Цзы говорит что хочет, но её тело откликается на мои ласки, а руки не останавливают ни губы, ни мои пальцы. — Тебе это не надо, мне это не надо…       — Ты сама говорила, что любишь меня, — я целую её, целую так, как это мог сделать любящий человек, пускай преодолевающий презрение к этой девушке и омерзение. При всём при этом я даже чувствую возбуждение, а Чжоу, будто знающая, ногой трёт член, скрытый тканью штанов. — А теперь говоришь, что не хочешь ничего? Удивительная девушка. Только кто тебя любить будет?       Это осознанный удар по девушке, настолько осознанный, что Цзыюй вздрагивает и смотрит мне прямо в глаза, поджимая ноги. Невинная овечка. Кто ещё будет каждый день тебе что-то дарить и звать в неплохие рестораны, оплачивая твои салаты и фруктовые чаи? Никому ты больше не нужна. Именно поэтому её рука тянется к моему лицу, но не чтобы ударить, а чтобы погладить. Удивительно, на что способны женщины, как только осознают собственную никчёмность. Мужчина имеет силу и власть над такими, как она, и я тоже имею. Её. Чжоу Цзыюй.       — Я не знаю, я не любила… никого до тебя, — произносит девушка тревожно манящими устами.       — А был ли у тебя секс? — я поднимаю полы её юбки и вижу плотно стиснутые бёдра, через которые мне придётся продираться, чтобы сделать ей и себе приятно.       — Ни разу.       Бинго, Им Джебом. Ты хотел опозорить Цзыюй, и мы вместе ударим по самому больному, что только есть.       Я раздеваю её быстро, она даже не успевает сообразить, как грудь вываливается из бюстгальтера, а колготки стекают к коленям, давая мне доступ к её телу полностью. Я осматриваю её, как врач на приёме, и резко принимаюсь за дело, пальцами проскальзывая к её лону, поглаживая его сквозь трусы и нетерпеливо пробираясь за ткань. Всё это время я целую её, целую, чтобы успокоить и притупить бдительность, и между этим, держа её руку, заставляю расстегнуть ширинку собственных штанов и погладить член. Она впервые его держит, ласкает, и это всё так невинно, что ненароком не хочется делать больно, но придётся. Придётся, чтобы она знала, как это некрасиво — распускать обо всех сплетни. Такую славу можно перекрыть лишь позором, и я сдираю с её ног трусы, уронив на парту, и высвобождаю набухший член из штанов.       — П-погоди, — уже раздражает, что она постоянно пытается меня остановить, и я нетерпеливо отталкиваю её руки, прижимая их к столешнице. Только этого мне не хватает — попытки остановиться и сделать первый раз чем-то лучшим для неё. Не будет лучше. Никто не церемонится с девочками, которые до студенческих лет доросли нетронутыми, потому что все проходили этот этап, будучи зажатыми школьниками, и не хотят подобного повторять. — А где у тебя… Защита?       — С первого раза не залетают, — но я сделаю всё, чтобы ты, опозоренная, залетела и потом страдала, потому что родители отправят тебя на аборт, а из университета могут выгнать. — Не бойся.       Бойся, Чжоу Цзыюй, потому что я уже готов заняться с тобой сексом.       Я вхожу в неё резко, стремительно, что её тело дрожит, сама она вскрикивает и ногтями вцепляется в мои руки, как кошка, которая хочет удрать на забор. Ты хотела этого, Чжоу Цзыюй, хотела это с того самого момента, как разглядела в подростковом возрасте не только парня во мне, но и мужчину, который готов прижать к сердцу и не отпускать. Только тебя я оттолкну, потому что ты мне противна, но… я тебе не противен. Ни на грамм. Не смотрела бы тогда сейчас так, будто хочет, чтобы я продолжал, не касалась руками, нежно поглаживая те царапины, что оставила своими ногтями, а потом не тянулась бы за поцелуем. Смешная, а я всё ускоряю темп, прижимаю её к себе, путаюсь пальцами в волосах, целую, представляя под собой другую девушку, кинозвезду, но никак не сплетницу Чжоу Цзыюй, внутрь которой кончаю так обильно, что сперма вытекает из влагалища, а её лицо на фотографии искажается в ужасе.       Я одеваюсь. Дело сделано, девушка лежит на парте, но она не замечает, что я сделал несколько фотографий и уже отправил их Джебому с припиской «доволен?» Доволен стопроцентно.       — Ты куда? — девушка одевается, в то время как я открываю запасным ключом дверь аудитории и толкаю её. В коридоре тихо и пусто, ведь пары на сегодня закончены, людей, кроме преподавателей, больше нет.       — Ты думала, мы вместе домой пойдём? — я усмехаюсь и вижу, что по моему взгляду девушка всё понимает: она мне не упёрлась никуда и не нужна вовсе, я даже не собираюсь больше ей писать и как-либо взаимодействовать. — Ну что ж, удачи дойти до дома, встретимся завтра.       Никакого «люблю», никакого «было хорошо» — наоборот, «ненавижу» и «было отвратительно». И при этом кого ненавижу — сам не понимаю, то ли Цзыюй, с которой пришлось переспать, то ли Джебома, который придумал этот аттракцион и даже не подумал о том, что будет со мной, как только я решу переспать с этой девушкой. А внутри у меня бушует, как море, ненависть, злость и множество всего, что принято скрывать, и даже зонт раскрывается с трудом, со скрипом, и я буквально бегу домой, лишь бы запереться от всех и ни на ком не сорваться. Мне сил хватит проломить голову, вынуть мозг и играть им в баскетбол, а потом забить в корзину и рассмеяться. Хочется так сделать с самим собой, но не получится — человек априори не сможет сделать себе настолько больно.       А Джебом в это время распечатывает фотографии у своего друга Джинёна, который ржёт с влагалища Цзыюй, полного крови и спермы, и всё это мне посылают в виде коротких видео, где видно их рожи, где чувствуется будто бы запах перегара и видна запуганная Джису, которая прикрывала лицо книгой. Я не понимаю, почему до сих пор дружу с ними, почему ничего не делаю в защиту девушек, а раз за разом поддаюсь на развод от Има, слушаю его и даже пью с ним. То, что мы поссорились в тот день в баре, не имеет никакого значения, потому что он, как истинная абьюзивная мать в неблагополучной семье, не показывает никаким образом, что была какая-то ссора.       Той ночью я сплю плохо, всё время просыпаясь: за окном бушует гроза, как в тот самый день, когда я порывался буквально убить Цзыюй, столкнуть её со скалы в бурлящее море, и просыпаюсь абсолютно разбитым и не понимающим, что происходит, кто я такой и что вообще людям надо от меня. Даже в универ я собираюсь лишь с единственной мыслью: как можно быстрее дойти и завалиться на парту спать, потому что отвратительна сама идея сидеть пять пар и слушать скучное бормотание профессоров.       И как только я прихожу в университет, как поднимаю взгляд на доску почёта, где висели портреты выдающихся студентов, которые в разные года оканчивали наш университет, то понимаю, почему кругом крик, плачет одна девушка, а все столпились рядом с той самой доской почёта. Фотографий улыбающихся студентов не найти — их сорвал Им Джебом, как только пришёл в университет, заместо них висят обнажённые фотографии Чжоу Цзыюй, которые я вчера вечером переслал другу. И вроде бы должно быть внутри удовлетворение, потому что та самая девушка, пристыженная, опозоренная, вся красная, с лицом, залитым слезами, стоит рядом и пытается оградить всех от собственных интимных фотографий, которые, доверившись мне, отправила, но не получается. По чатам уже давно разлетелись её фотографии, и слёзы делают только хуже, только дают понять другим студентам, насколько Цзыюй на самом деле беззащитна перед всеми сплетнями.       — Ну что, Чжоу Цзыюй, получила своё? — срываются с моих губ злые слова, как только девушка подбегает ко мне и, хватая за грудки, начинает бить по плечам, по рукам, по груди.       — Зачем ты это сделал? Почему? Я же тебе доверилась! — кричит она и прислоняется сопливо-слюнявым лицом к моей футболке. Не у того человека ты ищешь защиты, не у того человека ищешь тепла.       — Ты вскрыта, как устрица, Чжоу Цзыюй. Приятно быть жертвой не только слухов, но и травли? — шепчу я, и девушка отскакивает от меня в ужасе. — Тебя проучили. Не только я, но и все наши одногруппники, сплетни о которых ты распространяла. В следующий раз думай, что делаешь, что говоришь, и не попадайся на этот крючок.       Кто-то скажет — это ужас. Но карма может очень сильно ударить, если всю свою жизнь кто-то только и делал, что распускал слухи. Пусть теперь Чжоу Цзыюй пожинает плоды своих трудов. Телефон издаёт приятный сигнал, на карточке в плюс два миллиона вон, и я улыбаюсь — говорят, на двух стульях не усидишь, но что поделать, раз я такой человек, который сделает всё ради того, чтобы опозорить главную сплетницу университета?