Гори оно все.

      Безликий долгое время преследовал Се Ляня, за те сказанные слова. Он все никак не мог это отпустить. Он ведь тоже так говорил, и все обернулись против него. Так почему, почему все продолжают восхвалять этого выродка?! Даже его изгнание с небес не заставило жителей Саньлэ обрушить свою ненависть и презрение на посредственного Принца, что не смог удержаться за свое место в пантеоне богов. Верно, так и должно быть. Се Ляню не место среди небесных чиновников. Он никогда не станет таким, как они. Бесчестным, лживым и скользким, словно змея. А вот его брат…его брат совсем другое. Мелкий ублюдок, не знающий границ и запретов. Он имел множество сторон, и Бай Усян мечтал узнать каждую из них. В голове вспомнился разговор с Его Высочеством на небесах.       — Се Лянь, — подал голос Небесный Император, спустя долгое время тишины. — Есть ли что-то, что тебя тревожит?       Конечно же, Его Величество Цзюнь У сразу увидел перемену в настроении Се Ляня, после его ответа на молитвы. Тот выглядел…подавленно. Ничто и никогда не могло расстроить Сянь Лэ, даже если это были слухи на городских улицах или очередное ранение в схватке с наемниками, которые были посланы чиновниками, коим он не нравился. А тут…в глазах читался, даже, можно сказать, праведный гнев.       — Ах, я просто… — Се Лянь на миг замялся, думая, стоит ли говорить Императору причину его гнева. Прийдя к каким-то своим выводам, юноша кивнул себе и с тяжелым вздохом начал говорить. — Вы, должно быть знаете о моем младшем двоюродном брате…       Конечно, Цзюнь У о нем знал. Младший Се побочной ветви был тем, кто предавал большинство молитв алтарю Владыки, постоянно получая его милость. Дождавшись кивка от Владыки, он чуть замялся.       — Он опять меня разочаровал, — словно камень с души сняв, сказал Се Лянь. В принципе, Ци Жун всегда всех разочаровывал. Это было не удивительно. Практически уравненный со статусом бастарда императорской семьи, к младшему господину Се относились хуже собаки, напрямую показывая свое разочарование. Тот тоже был хорош, отвечал на презрение и отвращение агрессивностью и ненавистью. Но, не Цзюнь У его судить.       — Что же опять натворил твой младший брат? — «с интересом» спросил Император, складывая руки в замок и приподнимая бровь. — Провез бедного ребенка по улице, привязав его к повозке, — прозвучало как гром среди ясного неба, и Цзюнь У аж выпрямился в изумлении.       Безликий наблюдал за бесчинствами, что творили Юнъаньцы. Убивали, сжигали и насиловали жителей столиц Саньлэ. В прочем, в других городах королевства лучше не было. Города были вырезаны подчистую, и если кто и выжил — то дети. И ведь не всем так повезло! Но в столице…столице был кошмар. Не жалели никого. Ни детей, ни стариков, ни женщин. Войска тщетно пытались отбить город, а в конце — защитить хотя бы Дворец Императорской четы. Конечно, семья уже давно сбежала. Бай Усян был в этом уверен. Жалкие трусы не могли даже попытаться защитить себя, сбегая через черный ход. И лишь одно показалось странным Безликому — не было юноши, обладателя длинных черных волос, которые могли быть лишь у одного из членов семьи.       — Неужели оставили младшего родственника на произвол судьбы? — со смехом, прошептал Безликий Бай, скрываясь на крыше Императорского дворца. Никто не обращал внимание на него, как и на то, что он спустился к балкону комнат младшего из побочной ветви. Тот и в правду сидел в комнате, прижимая руки к голове и что-то бормоча себе поднос. Все, что услыхал Бай — «Где же ты, Венценосный братец.?». Тот и впрямь думал, что за ним придут. Что его спасут, нужно лишь подождать. Бедствие это забавляло, но он решил не вмешиваться. Если мальчишке суждено умереть…на душе что-то заскребло от этой мысли.       Сжав зубы от досады, Безликий очутился в комнате Ци Жуна. Тот не заметил его появления, продолжая что-то бормотать. С каждой пройденной минутой, вера этого бедного ребенка становилась все меньше и меньше. Бай Усян даже словно чувствовал его злобу на брата и всю императорскую семью. Нет, ему нельзя вмешиваться. Он не собирается. Так будет лучше.

***

      Страх сковал Ци Жуна. Он слышал топот вне его комнат, и просто надеялся что никто не будет выламывать запертые двери. Где же братец? Он все никак не хотел признавать, что его бросили…его же не могли бросить, да?       — Брат, я больше не буду капризным, где ты брат… — тихо бормочет юноша, что только недавно надел на свою голову гуань и отметил совершеннолетие. У него ведь еще вся жизнь впереди! Он не может умереть так рано. Злость нарастала в душе, желая вырваться на свободу, но юноша затыкал ее, срываясь на тихие всхлипы. Разревелся позорно, как девчонка! Почему он просто не может жить спокойно? Разве он так много просит. Перед глазами встал образ Се Ляня и того мелкого ублюдка. Черт возьми! Почему венценосный братец был так добр к какому-то оборванцу, а не к нему — своему двоюродному брату?! Хотелось вцепиться в глотку этого неудачника голыми пальцами, или зубами. Что ближе будет к шее выродка, неважно! Он не заслужил доброты Се Ляня. Почему Ци Жун должен был терпеть вежливый холод или полное игнорирование, тогда как этот «ХунХун-эр» получил доброту и сострадания наследного принца за просто так…почему, когда мог пораниться Ци Жун, Се Лянь даже не мог сказать банальное «Все хорошо?». Злоба с каждой такой мыслью росла, крепко-накрепко приростя к обиженной душе.       Дверь в комнату с грохотом слетела с петель.

***

      Он приговорен к казни. Повешению. Да как эти ублюдки вообще смеют распоряжаться его жизнью?! Эти дикие варвары должны были сгореть в пламени, как и его папаша! Ци Жун сожалел, что отговорил Императора от изгнания чужаков из страны. Боялся, что его отправят вместе с ним. Был глупым. Не понимал, что никто его не отправит в ссылку, ведь в конце-концов в нем течет кровь второй принцессы. Любимой младшей сестры тетушки Императрицы! Он знал, что единственный может повлиять на решение Императорской четы, ведь венценосный братец Се Лянь вознесся, и не мог вмешиваться в дела смертных, даже если эти смертные — его семья. (И нет, Ци Жун ни капли не жалел, что брат не вмешался. Это будет его наказанием.)       Поэтому, сидя в темнице он постоянно громко ругался. Да так, что у стражи сворачивались уши в трубочку. Особенно, младшему Се нравилось переругиваться с кем-то из них. Он знал, что так лишь приближает день своей смерти. Но не в этом ли удовольствие? Вывести всех из себя и взойти на эшафот довольным пройденной жизнью.       Он затолкал глубоко в себе страх смерти и приближения казни. Ци Жун никогда не признается, что на самом деле был готов умолять отпустить его. Пасть на колени и постыдно реветь, лишь бы выжить. И только природная гордость не давала ему этого сделать.       Захотелось вновь вознести молитвы Владыке. Но…но ведь Ци Жун уже давно не делал этого. А что, если это посчитают пустой тратой времени на него? Не примут молитву? Ци Жун разочаруется в богах окончательно. Попробовать стоило. Но прежде чем он успел об этом подумать, решетка его темницы с противным скрипом отворилась, показывая нежданного гостя. Хотя, он был вполне был ожидаем.       — Поднимайся, ублюдок, — очередное оскорбление прозвучало из уст стражника. Те не брезговали называть так Ци Жуна. Все прекрасно знали о его положении во дворце, и желали побольнее кольнуть младшего Се. Тот же, в свою очередь, научился пропускать эти оскорбления мимо ушей.       Ци Жун ничего не сказал, поднимаясь и величаво подходя к человеку, приподнимая бровь как в прошлом, когда выражал все свое презрение. Знал, что это последний день его жизни, но продолжал гнуть свою линию поведения «мелкого ублюдка семьи Се». Стражник оскалился и дернул его за руку, вырвав злое шипение.       — Не прикасайся ко мне, мусор, — говорит Ци Жун задрав нос, и выдергивая свою руку.       Через десять минут он уже стоял на центральной площади. На него взирали тысячи безумных глаз ублюдков из Юнъани. Хотелось сжечь их всех к чертям собачьим, услышать их крики боли и ужаса и упиваться этим. Если он попросит этого у Владыки, исполнит ли Император его посмертное желание? Те одобрительно кричали, когда молодого юношу в зеленых богатых одеждах вели по деревянному, наспех сооруженному эшафоту. Старый ведь сгорел в пламени бесчинства! Без слов и длинных речей его подталкивали к балке с узлом. Ци Жун же просто шел, мысленно взывая к Владыке.

***

      — Хочешь, чтобы они сгорели? — спрашивал демон в белых одеждах и со странной маской на лице. Он кружил вокруг призрака Ци Жуна, что был наполнен злобой. — Действительно ли это твое посмертное желание?       Ци не знал, точно ли умер с желанием того, чтобы все на площади сгорели. Но одно он знал точно — это было одно из желаний.       — Только попроси, они все сгинут в алом пламени, — продолжал шептать Непревзойденный, запуская свои когтистые руки в волосы молодого юноши, царапая нежную кожу головы. Младший Се не видел, а чувствовал безумную улыбку, адресованную ему.       — Да, я хочу чтобы они сгорели, — тихо промолвил Сяоцзин, опуская свой взгляд и все еще стоя на коленях на эшафоте после своего прихода в чувства. Тело, ранее висящее в петле, растворилось на крупицы пыли, и теперь в руках Ци Жун сжимал маленькую бутылочку с его собственным прахом.

      Пламя на площади появилось словно из ниоткуда, и лишь два призрака не были ему подвержены, стоя на возвышении висельницы.