Заложница времени

Лаванда не считала себя самой умной. Она и не претендовала. В её мире умных хватало без неё. Была Грейнджер, у которой все знания лезли изо рта, как будто она боялась, что в неё перестанут верить, если она хоть на минуту замолчит. Была Виолетта, которая умела молчать, и от её молчания знания становились только весомее. Лаванда устроилась иначе. Ей досталось другое — то, что в её семье называли тихим словом «видеть». Дар шёл по женской линии. Бабушка видела урожаи и засухи, мать видела людей. Снаружи мама была лучшей швеёй графства, её мантии висели на плечах половины приличных британских ведьм. В тени — той, к кому в обход газет и официальных кабинетов приходили обсудить, за кого стоит выдавать дочь, а кого лучше обойти стороной, и из чего на самом деле сложится грядущая зима в политике. Мама раскладывала разрозненные факты, как лоскуты, и из её рук всегда выходила цельная вещь. Дед по отцовской линии, в свою очередь, держал стада магических пород. Из этой шерсти и шилось всё, что прославило мать. А управлять отарой такого размера в одиночку было невозможно, и в семью год за годом приходили работники — большей частью маглорождённые и полукровки, которым в магическом мире не нашлось ни должности, ни покровителя. Так и сложилась традиция. Браунов учили в школе подмечать тех, кому труднее всего, помогать им встать на ноги, а потом, если человек оказывался по характеру свой, предлагать ему дело. Отец брал в стада, мать — в мастерскую. Виолетта в этом смысле начиналась как самая обычная домашняя работа. Маглорождённая, тихая, с цепким взглядом и складными пальцами. Лаванда тогда быстро увидела, что у неё под скромностью и осторожностью спрятан стержень, на который можно было опереться, а потом поняла ещё одно: подруга не смеялась над сплетнями. Не презрительно молчала, как многие чистокровные девочки в плохие дни. Не закатывала глаза, как Грейнджер. Слушала. И где-то на третьем месяце Лаванда сообразила, что Виолетта вовсе не любит сплетни — она просто уважает её способ узнавать судьбу близких. На таких мелочах дружба и склеивается крепче клятв. Поэтому много лет Лаванда своим даром видела одну и ту же картину. Они с Виолеттой кружат по швейной мастерской и громко спорят, сколько стразов посадить на лиф осеннего платья. Парвати и Падма уезжают к своим — у Патил была своя сетка родства и обязательств, в которую им предстояло вернуться. Келла возвращается домой, к своему сообществу. С ними редкие письма постепенно поредеют, как это всегда бывает у взрослеющих людей. А Виолетта останется. Маглорождённой ведьме трудно найти своё место в магическом мире. И Лаванда уже знала, кто из них быстрее поседеет, работая над одной и той же раскройной доской. Кто уйдёт первой. Уже ощущала, сколько горечи ей это принесёт. Так было — и так перестало быть с прошедшего лета. С июня видения сорвались. Картина мастерской подёрнулась пеплом и распалась, и вместо неё снова и снова приходила смерть подруги. Каждый раз другая. Яд акромантула, из-за которого она, умирая, не успевала уйти из-под ноги великана. Маленькая дырочка, пробившая её лоб, от магловского оружия. Зелёный свет смертельного проклятья, оборвавший её безумный смех, больше похожий на сорочий стрекот, в окружении мучителей, убитых её руками, и различных песочных часов. И в других не менее жутких вариантах. Смерть всегда была ранняя и страшная. Будто сам мир не мог решить, как именно отобрать у Виолетты жизнь, и перебирал варианты. И, как назло, нельзя было ни написать, ни прийти. Виноваты были они сами. Клятва. Глупая, детская клятва первокурсниц, которую они дали друг другу, узнав, что Виолетта живёт с маглами и опекуны не знают, кто она. Поклялись, что летом ни слова, ни совы, ничего, что могло бы выдать её. Магия запомнила обещание четырёх одиннадцатилетних девчонок добросовестно, и летом Лаванде оставалось только метаться по дому, помогать матери с заказами, встречаться с Келлой и близнецами Патил, которые в своих раскладах на сердечные дела тоже потеряли след Виолетты. Оставалось только ждать первого сентября. Но газеты успели первыми. Их тихая скромная Сорока получила международную награду за участие в опасной операции. А потом в Ежедневном Пророке на одном из колдофото Чемпионата вновь появилась подруга в почётной ложе. И с августа видения сместились снова. Смерть отступила, но не ушла — Лаванда видела её теперь по краям, как тень. В центре же стояла другая Виолетта. Та, что больше не пряталась в тени других. Та, что вставала перед ней, перед Парвати, перед Келлой и Падмой стеной, и весь рушащийся мир разбивался о её плечи. Та, что сидела среди корней огромного ясеня, и из мягко мерцающей в воздухе зелени плела крепкие сети, опутывающие ветви. Каждый раз, когда видение приходило, у Лаванды отказывал язык. Та, прежняя, была — Ви. Тихая, с обкусанным пером, любящая блестящие штуки. А эта — была Виолетта. Полное имя. С ним даже мысленно следовало обращаться на «вы». И эта Виолетта в швейную мастерскую уже не помещалась. Ей не нужно было учиться расправлять крылья — крылья уже были, и она умела накрывать ими других. Лаванда поняла это в первый же миг их встречи после лета и тихо проглотила. Она не привыкла обижаться на то, что нельзя исправить. Привыкать пришлось к другому. К Локи. В первый раз она подумала, что он красив, и сердце дёрнулось куда не следовало. Во второй раз пригляделась и поняла: он ужасен. Не лицом — лицо у него было даже слишком хорошее. Ужасной была вся остальная конструкция. С Виолеттой Одинсон был остроумен и опасен в равных долях. У него получалось одновременно вызывать у подруги бешенство и заставлять её смеяться. Но без Виолетты весь Хогвартс становился для него пустым местом — гостиная Гриффиндора, спальные комнаты, лестницы, преподаватели, студенты. Лаванда не понимала, что он здесь забыл, и подозревала, что для него это и не школа вовсе, а удобное прикрытие. И, к её несчастью, она тоже привлекла его внимание. Они с Полумной Лавгуд. Локи смотрел на них так, как смотрят на инструмент: оценивая, на что годится. Но и с долей неожиданного уважения. Лаванда давно научилась узнавать этот взгляд у заказчиков матери и не сомневалась — он знает про её дар. Может быть, именно поэтому однажды, когда Виолетта пришла особо уставшая с их изнурительных тренировок, Лаванда нашла в себе силы утром встать и сказать прямо, что не позволит издеваться над подругой, и подняла за собой остальных девочек. Она знала, что Одинсон прекрасно понял, что речь не о тренировках. Не только о них. Но и о том, что они остаются один на один, и это уже крайне неприлично. Его смех на её слова говорил о многом. С самой Виолеттой тему приличий обсуждать было бессмысленно. Её магловское воспитание тут только мешало. По крайней мере, она не вваливалась в мужские спальни, как Грейнджер, в полной уверенности, что это нормально. С Одинсона, конечно, всё стекло, как с зачарованного полотна. Он только подлил масла в огонь. Казалось, он жить не мог без скандалов и провокаций. Не мог без постоянных заявлений, что Виолетта движется в его орбите. А слухи между тем расползались по замку, как чернильное пятно. Слизеринки уже шептались в открытую — мол, маглокровка обнаглела, и не пора ли подобрать ей слово порезче и поставить на место. Пока их останавливала тень лорда Одинсона за её спиной. Виолетту все эти слухи волновали ровно никак. Подруга по-прежнему вела себя так, словно она была не воспитанницей иностранного лорда, а маглокровкой из самых низов. И не понимала, что её ставки на брачном рынке выросли уже втрое: чистокровные семьи, которые в прежней жизни не заметили бы её и в гробу, теперь готовы были смотреть сквозь пальцы на происхождение, лишь бы зацепиться за род Одинсон. И Нотты вновь подняли голову и заинтересованно изучали её. А каждый раз, когда они с Локи на полдня пропадали неизвестно куда и потом вместе появлялись на ужине с одинаковыми спокойными лицами и ядом на языке, эти ставки колебались, как стрелка на испорченных весах. Лаванда обводила глазами гостиную Гриффиндора и понимала, что у неё опускаются руки. Весь факультет уже был при параде. Девочки перешёптывались, поправляя ленты и заколки в волосах, мальчишки старательно делали вид, что им безразлично, как они выглядят, хотя у каждого второго была наспех приглажена чёлка. Через полчаса все должны были спускаться на лужайку — встречать делегации Шармбатона и Дурмстранга. А этой парочки опять не было. — Найдутся, — Парвати философски пожала плечами. — Всегда находятся. — Они не маленькие, — поддержала Келла. — Подойдут, когда надо будет. Лаванда поджала губы. Они-то найдутся. Только вопрос — в каком виде, под чьи смешки и какие слухи опять закружат вокруг них. Она пошла по гостиной, спрашивая по очереди у всех, кого знала. Симус видел Виолетту после уроков — тогда все её видели, очень информативно. Дин видел Локи у выхода из замка — что само по себе было странно, ему там делать нечего. Дальше следы обоих исчезали, как и положено двум людям, которые слишком хорошо умеют не оставлять следов. Лаванда раздражённо отвела пальцами выбившуюся прядь и обвела гостиную ещё одним взглядом. У дальнего камина в кресле сидел Поттер. Один. В стороне от Грейнджер с Уизли, которые опять о чём-то спорили шёпотом, и по лицу Рона было видно, что он уже давно проиграл. Поттер делал вид, что разглядывает огонь, лишь бы не оказаться втянутым и не стать крайним. Лаванда поправила рукав, расправила плечи и не торопясь, как мать на показе осенней коллекции, обогнула столик с шахматами. Подошла к креслу сбоку. Так, чтобы Гарри увидел её краем глаза и не дёрнулся. — Гарри. Он поднял голову. Поспешно. Слишком. — Ла… Лаванда. — Ты не видел Виолетту? Или Локи. Любого из двоих. Огонь в камине отразился у него в очках, и на одно мгновение лицо стало нечитаемым. Только на одно. Потом мочки ушей у Поттера налились предательским цветом, и Лаванда мысленно поставила галочку: знает. — После уроков? Нет. Это было сказано чуть слишком ровно. И чуть слишком быстро. Лаванда давно перестала верить в гладкие ответы. — Совсем не видел? — Совсем. И отвернулся. Уши покраснели гуще. Из розовых сделались малиновыми. Лаванда внутренне вздохнула. Поттер врал так же, как Симус играл в плюй-камни: проигрывал ещё до начала партии. Она наклонилась. Просто хотела сказать пару слов на ухо. Так, чтобы самой не оказаться втянутой в спор Грейнджер и Уизли. Гарри в эту секунду повернулся к ней. И они оказались лицом к лицу. Слишком близко. Так близко, что у Лаванды на щеке остался его тёплый, испуганный выдох. Слишком близко, чтобы видеть очки целиком: только стёкла, и за стёклами — глаза. Она никогда раньше не смотрела ему в глаза с такого расстояния. И не подозревала, что они зелёные. То есть знала, конечно, как все знают: Поттер, зелёные глаза, как у его матери. Но на расстоянии очки приглушали цвет, и казалось, что они тёмные, болотные. Сейчас оказалось, что нет. Чистая зелень молодой травы. Слишком яркая для лица, на которое надели круглые стёкла. В голове коротко и сильно ударило кровью. Лаванда отшатнулась. Гарри отшатнулся одновременно с ней, как будто их соединял один пружинный механизм, и едва не выпал из кресла с другой стороны. Они обменялись короткими, нелепо-синхронными взглядами по сторонам — никто. Грейнджер с Уизли по-прежнему спорили, ничего не замечая. Парвати у дальней стенки точила пилочкой ногти. Близнецы Уизли вообще держали штаб у портретной дыры и были заняты карманами. Хорошо. Лаванда тут же запретила себе думать о глазах Поттера. Ей в гостиной Гриффиндора дополнительных проблем не нужно. Хватит и тех, что уже есть. Она поправила косу — не потому что коса требовала, а потому что нужно было занять руки, — и взяла себя в твёрдые швейные пальцы. — Гарри, — твёрдо сказала она, — где Виолетта? — Я не знаю, откуда мне знать, — пробормотал он, поднимаясь из кресла так, словно сидеть в нём стало неприлично. — Ты ужасно лжёшь. — Я не лгу. — Ты пунцовый. — Это камин. — Камин в другой стороне, Гарри. Тебя нагрело с противоположной. Он открыл рот. Закрыл. Лаванда уже почти улыбалась. — Хорошо, — она сделала шаг ближе, и Поттер на тот же шаг отступил. — Давай иначе. Помнишь, вчера во время завтрака у Чжоу Чанг подол длинной юбки немного зацепился за угол стола? Уши Поттера, которые уже почти вернулись к телесному цвету, мгновенно перешли в багряный. — Я… не помню. — А я помню, как ты тщательно изучал этот угол стола весь завтрак. С разных позиций. — Я не изучал! — Прости, я подобрала неточное слово, — Лаванда чуть склонила голову набок, рассматривая его. — Ты не изучал. Ты исследовал. С научным интересом. Если хочешь, я могу донести это до Чжоу — ей будет приятно, что в Хогвартсе у неё нашёлся такой внимательный исследователь. — Браун! — Браун. — Лаванда! — Лаванда, — согласилась она. — Слушаю. Поттер закусил губу. Он быстро оглянулся и понизил голос почти до шёпота. — Что ты хочешь? — Я уже сказала. Виолетту. — Точное место? — Точное место. Он молчал секунду. Может быть, две. Явно сомневался. — Мне идти к Чжоу? — Хорошо. Только… пойдём в спальню. Я покажу кое-что. Лаванда медленно подняла одну бровь. — Так сразу? Даже без конфет и свиданий? Гарри понял, что только что произнёс, на доли секунды позже неё. И покраснел уже так, как, наверное, краснеют только тушёные раки. — Я… не в этом смысле! — зашипел он. — Ах, какой ты, оказывается, прыткий, Поттер. Сразу к делу. А цветы? А прогулка под луной? А поэтический вечер у озера? Лаванда сделала ровный вдох и вспомнила, что точно такую интонацию у неё в голове шьёт совсем не она. — Браун, мне просто нужно кое-что забрать. — А меня-то тогда зачем зазываешь в спальню? Она поймала себя на том, что её это веселит. Что острые слова, которыми Виолетта последние недели обстреливает Локи на ровном месте, сейчас ложатся ей самой на язык так удобно, будто она ими всю жизнь говорила. Видно, по-настоящему хорошие манеры не привязываются. А хорошие колкости — да. — Хорошо, жди здесь, — отрывисто сказал Гарри. — Я сейчас. И почти бегом пошёл к лестнице в спальни. Лаванда проводила его взглядом, дождалась, пока он скроется наверху, и только тогда позволила себе негромко выдохнуть. Сложила руки на груди. Посмотрела в огонь. Поттер вернулся ровно через две минуты — она засекла по песочным часам на каминной полке, — и в руках у него лежал свёрнутый кусок пергамента. Старый, потёртый, с обтрёпанным углом. Поттер подошёл, не дойдя двух шагов, остановился и кивнул куда-то в сторону: — Не здесь. Выйдем. Они вышли из общей комнаты в боковой коридор за портретной дырой и завернули в нишу за гобеленом с какой-то особенно унылой охотой на оборотня. Здесь было тихо, темно и достаточно тесно, чтобы Лаванда успела пожалеть о выборе укрытия раньше, чем подумала. — Хорошо хоть не чулан для мётел, Поттер. Он закрыл глаза. Видно было, как он мысленно считает до пяти. Возможно — до десяти. Возможно — до Мордреда и обратно. Потом открыл глаза, посмотрел на пергамент в своих руках и тихо, как заклинание, сказал: — Клянусь, что замышляю только шалость. Лаванда подняла бровь. — Поттер. Это не клятва, это признание маньяка. И при таком тоне — даже не очень убедительное. Гарри глухо застонал и стукнулся лбом в стену. А сама Лаванда опустила взгляд. Пергамент в руках у Поттера ожил. Она видела не один волшебный артефакт — мать заказывала редкие вещи у мастеров со всей Британии, и в швейной мастерской у них вечно лежало что-нибудь шевелящееся, переливающееся или норовившее ужалить незваных. Но эта карта застала её врасплох. По пергаменту, как иней по стеклу, расползались тонкие чернильные линии, складываясь в коридоры, лестницы, башни. Хогвартс рос в руках у Поттера, как живой. И не просто рос — он наполнялся людьми. По плану текли крошечные следы с подписями, одни шли, другие стояли, третьи вертелись на месте у своих кресел в башнях. Лаванда нашла собственное имя у портретной дыры Гриффиндора, точно там, где они с Поттером стояли, и невольно поправила волосы — как будто карта могла увидеть и причёску тоже. — Это что? — тихо спросила она. — Карта Хогвартса. Её сделал отец с друзьями. Показывает всех, кто внутри. Только не рассказывай никому! — опомнился он. — Ладно. И показывает всех? — Всех. Лаванда, раскрывая пергамент, быстро прошлась глазами по башне Гриффиндора, по подземельям, по преподавательской. Каждое имя стояло на своём месте: Снейп — в подземельях, Дамблдор — у себя, МакГонагалл — рядом с директорским кабинетом. Каждое имя — кроме двух нужных. Их не было ни в Большом зале, ни в библиотеке, ни у кого-нибудь из преподавателей. — Четвёртый этаж, — подсказал Поттер вполголоса и провёл пальцем по пергаменту. Лаванда наклонилась ниже. На повороте бокового коридора, за участком пустой стены, стояли две метки. Не рядом. Наложенные друг на друга так плотно, что подписи сливались в одну неразборчивую кляксу, и только по краю можно было разобрать «…летта Морр…» и «…оки Один…». Метки не двигались. Просто стояли, прижавшись. — Часто они там? — Часто, — Гарри помедлил. — Заходят в разное время по отдельности, иногда вместе. И стоят. Ну или не стоят, но… На одном месте, да. — Долго? Поттер пожал плечами. Слишком небрежно — Лаванда отметила и эту его деталь тоже. — По-разному. — Гарри. — Иногда часами. Лаванда посмотрела на карту ещё внимательнее. И заметила, что Поттер на ней разбирается лучше, чем хотел бы признать. Его палец, не глядя, спустился ниже — туда, где у входа в когтевранскую гостиную тоже стояли две метки столь же близко друг к другу. — Седрик с Чжоу, — сама догадалась Лаванда. — Да. — Они тоже стоят? — Стоят. Но они расходятся быстрее. Минут через двадцать, иногда через тридцать. — А Виолетта с Локи? — Часами, — повторил Гарри, и в этом «часами» зазвенело столько лет старательно сберегаемой мальчишеской стеснительности, что Лаванда невольно прищурилась. Она снова посмотрела на пергамент. И ей открылось не сразу, но открылось — что у неё в руках сейчас не план замка, а план всех его связей разом. Кто с кем стоит вечером в нише на пятом этаже. Кто к кому регулярно заглядывает в библиотеку, а кто — в чулан для мётел. Какие профессора задерживаются у чьих кабинетов и в какое время. Сетка отношений всего Хогвартса, прорисованная безжалостно и точно. Мать продала бы душу за такую вещь. Лаванда — почти. И сейчас всё это богатство лежало в руках у Поттера, который, кажется, и сам не вполне понимал, что у него тут такое. Который смущённо тыкал в одну метку и старательно не смотрел на остальные, потому что был, в общем-то, приличным мальчиком, чудом не выросшим до сих пор в шпиона. Лаванда сделала глубокий вдох и спрятала свою радость подальше. — Гарри. — М? — Эта карта показывает только сейчас? Или можно посмотреть, кто и где был раньше? — Только сейчас. Но я… запоминаю. «Ну конечно ты запоминаешь, — мысленно улыбнулась Лаванда. — Ты ещё и врать после этого пытаешься». — Пойдём посмотрим, — сказала она ровно. — На четвёртый. Гарри помотал головой. — Я уже пробовал. Там стена. — Какая? — Обыкновенная. Вернее, там гобелен, а под гобеленом гладкая стена. Я её всю обстучал. Ничего. Они там есть, а потайной двери нет. — Поттер, — Лаванда мягко забрала у него карту за самый уголок, словно отнимая у ребёнка опасную игрушку, — если человека на карте видно, а двери на этом месте нет, это означает только одно: дверь есть. И ты её не нашёл. — Я искал! — А я посмотрю. Она вернула пергамент обратно — аккуратно, ладонью под низ, как протягивают раскрой обратно швее, — и взглянула на Поттера почти ласково. — Веди. Они выбрались из ниши и пошли по лестницам молча — Гарри впереди, Лаванда на полшага позади, потому что в коридорах начинали попадаться студенты, и идти рядом с Поттером, который только что увлекал её в закуток, прямо сейчас не входило в её планы. Карта Хогвартса лежала у него под мантией, и Гарри придерживал её локтем, как держат секретный документ. Лаванда отметила и это. На четвёртый этаж они вышли тихо. Коридор был пустынным — все уже потянулись к лестницам, к выходу, к лужайке. Здесь же горели только два настенных факела, и тени от них дёргались на каменной кладке. Поттер замедлил шаг и глянул на карту. И тут же остановился. — Они вышли, — шепнул он. — Идут сюда. Лаванда не успела ничего ответить. Из-за поворота в дальнем конце коридора донёсся узнаваемый низкий, насмешливый голос Одинсона, иронично сетующий, что ему не дали одеться. Второй голос — Виолетты — отозвался коротко об отсутствии времени и любителях покрутиться у зеркала, и было в нём то же самое спокойное ехидство, которым она в последнее время отвечала Локи на всё подряд. Гарри быстро убрал карту за пазуху. Потерянная парочка показалась из-за поворота, и Лаванда секунду смотрела, не понимая, что её зацепило. Локи шёл, на ходу застёгивая верхние пуговицы рубашки. Не суетливо — наоборот, неторопливо, пальцами, привыкшими к гораздо более сложным застёжкам, и не глядя вниз. Под воротником у него уходила вглубь тонкая золотая цепочка — Лаванда успела заметить только блик на изгибе, прежде чем цепочка скрылась под тканью. Виолетта шла рядом, на полкорпуса впереди. Через её локоть были перекинуты чужой галстук и мантия, явно его. Палочка в её правой руке двигалась мелкими ровными движениями над собственными волосами: пряди ложились на место, виток за витком, как будто кто-то незадолго до этого ими хорошо распорядился, а теперь приходилось наспех укладывать их в причёску. — …шейка не болит держать её так прямо? — поинтересовался Локи, беря галстук с её руки. — Надеюсь, ты не думал, что я наклонюсь ради тебя, — отозвалась Виолетта, пряча палочку в рукаве. — Это было для твоего удобства. — Моего ли? Локи, надевая галстук, поднял на Виолетту глаза. На секунду в его взгляде мелькнуло то самое, безымянное, чему у Лаванды никак не находилось приличного слова. Потом он молча забрал мантию с её руки. Воздуха в коридоре стало почему-то меньше. И тогда Лаванду накрыло. Это всегда случалось внезапно — будто на секунду в комнате гасили свет и зажигали другой, не отсюда. Только что был факельный коридор четвёртого этажа, а вот уже — ничего, кроме одного образа: огромная разветвлённая сеть в полутьме, тонкая, упругая, протянутая в восемь сторон. На одной из нитей сидела сорока, нахохлившаяся не от страха, а от сосредоточенности, и тонким клювом перебирала нити, как мастерица перебирает основу на ткацком станке. Восемь нитей сходились к ней со всех сторон. Пять были обыкновенного цвета — тёплые, живые, светлые, чуть искрящиеся. Та, на которой сорока сидела, была фиолетовой. Рядом вилась зелёная и так и норовила оплести её. Напротив — ало-чёрная. Тёмная, как запёкшаяся кровь по угольному полю, и Лаванда внутренне отшатнулась прежде, чем поняла отчего. Все восемь сходились к сороке, и сорока крепила их каждую на своё место, и над всей этой сетью, не касаясь её, тяжело, плотно стояло сияние — глубокое, лиственно-зелёное, с золотыми просверками, и Лаванда узнала его раньше, чем поняла, что узнала. Зелень. Та самая, которую она в последнее время видела рядом с Виолеттой в каждом видении. Зелень Одинсона. Она стояла над сетью, как полог. Как навес. Не мешала, не давила, но и не уходила. Картинка распалась так же резко, как пришла. Лаванда моргнула. Виолетта и Локи уже подходили, приведя себя в порядок. Подруга смотрела прямо на них. На Лаванду, ещё не до конца отошедшую от вспышки, со всем румянцем, который нанесло на её лицо неуместное соседство Гарри Поттера и собственного дара. И Поттера — алого до самых корней волос, с виноватыми ладонями, спрятанными в карманы, и взглядом, который старательно не смотрел в одну точку. Виолетта остановилась. Перевела взгляд с Лаванды на Гарри. С Гарри на Лаванду. И медленно приподняла одну бровь. — Лав? — Виолетта, — стараясь, чтобы голос не дрожал, ответила Лаванда. — Делегации через четверть часа. — Я в курсе. — Не похоже. — А ты, я смотрю, тоже времени даром не теряла, — Виолетта чуть склонила голову. — С каких пор у вас с Поттером общие маршруты по нежилым коридорам? Гарри издал короткий звук, похожий на проглоченное слово. Локи к этому моменту дошёл до них и встал по правую руку от Виолетты — совсем близко, как он умел — и неторопливо оглядел сначала Лаванду, потом Поттера, потом обоих сразу. На лице у него ничего не дрогнуло, но она отчётливо услышала, как у него внутри уже сложилась первая фраза задолго до того, как он её произнёс. — Голубки, — сказал он наконец негромко, и это слово в его исполнении прозвучало почти ласково, что само по себе было хуже любой угрозы. — В коридоре. Перед самой встречей гостей. Какая удачная композиция. — Мы не голубки, — выдавил Гарри. — Безусловно, — согласился Локи. — Голубки разлетаются быстрее. Лаванда мысленно поклялась, что найдёт способ когда-нибудь свести с ним счёты. Желательно — публично. — Ладно тебе. Виолетта дёрнула рукой, словно хотела тыльной стороной ладони стукнуть Одинсона по груди, но тот перехватил её запястье и выразительно на неё посмотрел. Фыркнув, она выдернула руку, шагнула вперёд и мягко взяла Лаванду под локоть. Тёплая ладонь легла на её ладонь. Знакомая. Как якорь в бушующем мире. Внимательные карие глаза всмотрелись в её — подруга явно видела, что она выбита из себя. Пальцы Виолетты переплелись с её, сжались, напоминая, где реальность. И на одну секунду — только одну — у Лаванды отлегло. Она вновь чётко чувствовала мир. А нити и сорока остались где-то там, в будущем, в слишком большом и страшном для такой маленькой фигуры, как сама Лаванда. — Идём, — мягко сказала Виолетта. — Опоздаем. Она кивнула. Не глядя в сторону Поттера, который от смущения, кажется, всё ещё пытался вспомнить, как дышат и говорят люди. Они с Виолеттой двинулись по коридору к лестницам первыми. Локи и Гарри в молчании шли за ними. Почему-то Лаванда была уверена, что Поттер всё ещё очень красный. И когда они уже почти спустились к третьему этажу, он наконец нагнал её на полшага и шёпотом, всё ещё не глядя на неё, выдохнул в воздух — то ли в коридор, то ли в собственные ботинки: — Часами?..

***

Ветер был терпимым. Виолетта отметила это с тем спокойным удивлением, с каким замечаешь отсутствие давно привычной боли. В прошлые разы гостей встречали под небом, которое будто нарочно выбирало для этого самый промозглый день октября: ледяной ветер с озера пробирал до костей, мантии липли к ногам, и весь первый курс стучал зубами, пока кто-нибудь из старост не догадывался наложить согревающие чары. Теперь же воздух был всего лишь свежим. По-осеннему резким, но без той сырой злобы, что выгрызала тепло из-под кожи. Мелочь. Но из таких мелочей и складывалась эта петля, не похожая на все предыдущие. Школа выстроилась перед замком неровными колоннами. Впереди, лицом к озеру, стояли преподаватели, а рядом с ними — те, кого здесь раньше не было: журналисты с самопишущими перьями и колдокамерами наготове, чиновники Конфедерации и министерства в строгих мантиях, организаторы Турнира. Виолетта скользнула по ним взглядом и зацепилась за знакомое лицо. Берта Джоркинс. Та самая Берта, которая в прошлых циклах сгинула без следа, и Виолетте потом по крупицам пришлось восстанавливать, куда и зачем. И почему она была так важна. А теперь она стояла среди распорядителей с серебряным значком главы Отдела международного магического сотрудничества. Заняла кресло, которое освободилось после падения Крауча-старшего. Забавные всё-таки повороты у судьбы. Виолетта позволила себе короткую тень усмешки и отвернулась. Прямо перед ней топталась стайка первокурсниц. Они ёжились, перешёптывались и поминутно оглядывались на старших, и одна из них всё пыталась пригладить растрепавшиеся на ветру косы, только делала хуже. Виолетта вздохнула, наклонилась и едва заметным движением палочки уложила непослушные пряди ровными волнами. Девочка обернулась, вспыхнула благодарной улыбкой, и остальные тут же подтянулись ближе, словно котята к источнику тепла. Она прошлась палочкой над ними, накладывая согревающие чары, потом по мальчишкам рядом. И первокурсники заулыбались, заёрзали, расправляя плечи. Виолетта, дождавшись кивков, добавила тепла подругам, стоявшим по левую сторону от неё, особенно Лаванде, которая выглядела всё ещё немного потерянной. Потом по привычке, почти не задумываясь, повела палочкой в сторону Локи. — Только посмей. Голос прозвучал негромко, но с такой отчётливой угрозой, что рука сама замерла на полпути. Локи даже не повернул головы, разглядывая что-то у кромки воды, но воздух вокруг него уже подобрался, как зверь перед прыжком. Виолетта виновато улыбнулась и опустила палочку. Рефлекс. Глупый, въевшийся под кожу рефлекс. Она и сама не заметила, как потянулась согреть его вместе со всеми. «Кажется, в моём бессознательном он уже перешёл в категорию "своих"». Она спрятала палочку в наруч под рукавом и сделала вид, что её страшно занимает озёрная гладь. Гул вокруг был ровным, привычным. Обрывки разговоров о Турнире долетали со всех сторон, и Виолетта пропускала их мимо ушей. Турнир её не тревожил. На самом деле, всё, что они обсуждали полчаса назад, было обговорено ещё летом, просто ставки чуть поднялись. Локи сдержал слово в точности: усложнил ей задания так, что комар носа не подточит, и обставил всё настолько безупречно справедливым, что ни один распорядитель при всём желании не смог бы заикнуться о подсуживании. Да и совесть её успокоилась. Её знания далеко не школьные — и теперь всё это обговорено. А опасность — Турнир всегда был опасным. Правда, сейчас он стал ещё и политическим. Но за это Виолетта собиралась стребовать причитающееся сама, а не ждать, пока Локи решит, чему будет учить между делом. Трансфигурация, например. Ей всё не давала покоя мысль: есть ли в других мирах что-то похожее. Хотелось узнать, как иные традиции обращались с превращением материи, на чём это держалось. Если у них есть своя система, более стройная, можно было бы доработать собственную базу. А если чужая окажется выгоднее, то и вовсе переломать всё, что она знала, и собрать заново. И лучше всего, убрав из уравнения палочку и формулы трансфигурации. Терять привычное было не жалко. Жалко было тратить силу впустую. Но всё это могло подождать. По-настоящему её занимало другое. Кино. Та небрежная мысль, которую она обронила за клубникой, якобы случайно. Виолетта не обманывалась, Локи её прочёл. Он почти наверняка заметил и сам крючок, и манипуляцию за ним. Но в том и был расчёт. Он зацепится не вопреки тому, что раскусил приманку, а именно поэтому. Станет разбирать, зачем она ему это бросила, что хотела этим выгадать, и в процессе сам распробует идею на вкус. А распробовав, оценит. Тем более что перед глазами у него, как оказалось, была не британская глушь, а целая галактика Андромеда. Масштаб вновь попытался давить на неё, она вновь усилием воли отогнала его от себя. Думать о том, что Локи меряет свой мир галактиками, а её мир для него — один камешек на дороге, было слишком похоже на разглядывание бездны. Тем более бездна это запоминала. К тому же от Попеску по-прежнему не было ни слова, и о том, чтобы его предложение хотя бы вынесли на обсуждение, тоже никаких вестей. Должно быть, увязло где-то между бюрократией и его страхом ссориться с властью. Тем хуже для бюрократии. Раз уж Локи и без того ломал образование через реформу, и вон какую бурю поднял, что уже появились трупы на его пути, то кино было ещё одним рычагом. Способом напомнить магам, какими они когда-то были и какими могли бы стать. И это ещё не считая того, как магловское кино подействует на чистокровных. А главное, кино могло заговорить с теми, кого вечно оставляли за скобками. С маглами. Фильмы могли подготовить их, к тому, что однажды на их улицах появятся маги. Они могли рассказать о магических тварях. О том, что к ним не нужно тянуться с попыткой погладить. Не все из них будут добрыми, а некоторые могут оказаться и вовсе не из их мира. К магам это тоже относилось. Кино могло дать им знание, куда бежать и где искать помощь. Лучше, когда страшная сказка приходит на экран раньше, чем за порог. Локи вскинул голову. Движение было резким, как у гончей, поймавшей след, и Виолетта, отбросив размышления, насторожилась, прежде чем поняла причину. Она проследила за его взглядом, всмотрелась в небо над дальними холмами и поначалу не увидела ничего, кроме рваных облаков. Только через несколько секунд она различила то, что он уже разглядывал в подробностях: крохотную точку, которая росла на глазах, обретая очертания. — Красивые создания, — обронил Локи негромко. Точка приближалась, и теперь стало видно, что это упряжка. Гигантские золотистые кони неслись по воздуху, влача за собой громадную карету, и били могучими крыльями так, что редкие искры расходились в стороны. Локи разглядывал их с тем особым вниманием, какое бывает не у любителя красоты, а у всадника, привыкшего оценивать коня под седлом: стать, ход, ширину груди, посадку головы. — Ты ездишь верхом? — спросила Виолетта. — С рождения. Он не отрывал взгляда от неба. — У меня есть конь. Верный друг. Скверного нрава, слушается только меня и кусает всех, кто подойдёт ближе, чем следует, — в его голосе мелькнуло что-то тёплое, насколько это слово вообще было к нему применимо. — Эти бы ему подошли. По стати, по силе. И по чувствительности к магии — такие редки. Виолетта приподняла бровь. — Хочешь завести своему коню крылатую подругу? — И заодно крылья ему самому, — Локи скользнул оценивающим взглядом по приближающейся упряжке, словно уже прикидывал, которую из кобыл увести. — Давно собираюсь. Подходящий материал попадается нечасто. — Химерология? — В некотором роде, — уголок его губ дрогнул. — Он и без того конь необычный. Виолетта решила не уточнять, что именно означает «необычный». Некоторые ответы лучше было не вытягивать на людях. Карета пошла на снижение. Кони ударили крыльями, гася скорость, копыта коснулись земли, и громадный экипаж прокатился вперёд, замерев у самой кромки толпы. У дверцы опустилась золочёная лесенка. А озеро тем временем пошло волнами. Гладкая чёрная вода у дальнего берега вспучилась, разошлась кругами, и из глубины медленно поднялась мачта, затем вторая, и наконец на поверхность вырвался целый корабль с тускло горящими иллюминаторами. Вода стекала с бортов струями, и судно покачивалось, словно отряхиваясь после долгого сна на дне. Развернулись паруса, и корабль неспешно заскользил к берегу, и у самой кромки, там, где вода встречалась с пологим спуском к лужайке, выбросил сходни. По ним сошёл Каркаров. Виолетта помнила его иным — кутающимся в тяжёлые шубы человеком, который вечно мёрз и озирался в тревоге. Но сейчас стоял ещё только сентябрь, и директор Дурмстранга обошёлся дорожной мантией глубокого винного цвета, отороченной по вороту мехом скорее для важности, чем для тепла. Он спускался по сходням с прямой спиной и приклеенной улыбкой, оглядывая встречающих так, будто прикидывал, кто из них чего стоит. За ним потянулись его ученики. Дверца кареты Шармбатона тем временем тоже распахнулась полностью, и из неё, пригибаясь под низким для неё проёмом, выбралась мадам Максим. Громадная, статная, в струящихся чёрных шелках, она выпрямилась во весь свой исполинский рост и царственно повела взглядом по двору, явно довольная произведённым впечатлением. Директора двинулись навстречу друг другу. Максим возвышалась над спешащим к ней Дамблдором, как башня над путником, и тот приветствовал её с неизменной любезностью, склоняясь к огромной, унизанной перстнями руке. Подошёл и Каркаров, рассыпался в поклонах и тёплых словах, которые звучали так же фальшиво, как и его улыбка. Обмен любезностями, дежурными фразами, осторожными взглядами поверх рукопожатий. И всё это под камерами журналистов. Дамблдор повернулся к гостям и встречающим, и голос его, усиленный без всякой видимой палочки, мягко раскатился над лужайкой: — Дорогие гости! От лица Хогвартса я рад приветствовать тех, кто проделал столь долгий путь. Шармбатон, Дурмстранг — добро пожаловать. Вечер свеж, а внутри нас ждут тепло и ужин, так что не будем стоять на пороге. Прошу за мной. Дамблдор уже повёл всех к замку, и толпа качнулась за ним. А Виолетта смотрела на тех, кто высыпал из кареты и сходил по корабельным сходням, и хмурилась всё заметнее. Делегации стали больше. Гораздо больше, чем она помнила по прежним петлям. И главное — они помолодели. Среди привычных рослых старшекурсников толклось множество совсем юных лиц, тех, кого в прошлые разы безжалостно отсеивал возрастной ценз. Подростки, дети, у многих на груди поблёскивали медальоны-переводчики, и тут же, оберегая эту малышню, шагали взрослые сопровождающие, которых раньше не было вовсе. Что-то изменилось в самом устройстве Турнира, раз школы потащили с собой едва ли не половину своих младших. Крама среди дурмстрангцев она не нашла. Зато среди шармбатонцев сразу выделялась Флёр Делакур — серебристые волосы ловили остатки света, и взгляды липли к ней сами собой, как и положено вейловской крови. А рядом с ней внимание толпы перетягивал на себя высокий шармбатонец, который шёл, широко раскинув руки, восторженно вертел головой во все стороны, что-то восклицал и махал то замку, то озеру, то ошарашенным хогвартским студентам, будто встретил старых друзей. Громкий мальчишка. Виолетта едва не улыбнулась его бесхитростному напору. И тут небо взорвалось. Раздался оглушительный хлопок, толпа разом присела, кто-то взвизгнул, и в следующий миг визг сменился восторженным рёвом. В вышине распускались огненные цветы, рассыпались искрами, гремели, и из этого грохота складывались фигуры: огненный лев тряхнул пылающей гривой, барсук пробежал по облаку искр, орёл расправил крылья, а змея свилась кольцами и прошила всё это золотым росчерком. Дети визжали от восторга, гости задирали головы, и даже кое-кто из чопорных чиновников не удержал улыбки. Виолетта без труда нашла взглядом виновников. Два рыжих нарушителя стояли в задних рядах с одинаково невинными лицами, и одинаково невинно у обоих оттопыривались карманы. А чуть в стороне профессор МакГонагалл сверлила близнецов таким взглядом, что становилось ясно: кары не миновать, и кары изобретательной. «Надо бы к ним подойти», — отметила про себя Виолетта. В прежних циклах парни как раз к этому возрасту начинали подумывать о своём деле. Стоит дать их таланту верное направление. Стимул, пара дельных советов, может, и небольшое вложение, которое поможет уберечь детей от их экспериментальных конфеток. Из этих двоих со временем выйдет толк, она знала это наверняка. Толпа вновь направилась к замку. Гостей повели внутрь, и студенты Хогвартса потянулись следом. Виолетта вместе со всеми поднялась по выщербленным ступеням, через гулкий вестибюль, к распахнутым дверям Большого зала. На пороге она невольно замедлила шаг. Зал изменился. Его раздвинули вширь — стены отступили, освобождая место, и привычные четыре длинных стола исчезли вовсе. Вместо них по всему пространству были расставлены столики поменьше, человек на восемь каждый, и белые скатерти на них выглядели празднично и уютно. Замысел читался без труда: рассадить вперемешку, перемешать школы, не дать детям отсидеться привычными стайками. Заставить знакомиться. Вдоль стен, на равном расстоянии друг от друга, неподвижно стояли авроры. Они держались прямо, лица хранили официальную бесстрастность, но в развороте плеч сквозила несомненная гордость: их поставили охранять международное событие, и они намеревались выглядеть так, будто без них тут всё немедленно рухнет. А вот замысел с рассадкой дал трещину сразу же. Студенты Хогвартса, едва войдя, по давней привычке растеклись на четыре ручья — гриффиндорцы к гриффиндорцам, слизеринцы к слизеринцам, и хоть ты тресни. Годами выученное чувство факультета оказалось сильнее всяких белых скатертей. Виолетта закатила глаза, но не столько на них, сколько на то, что Локи в этот самый момент перехватил её под локоть и решительно повлёк куда-то вбок. Опять. Он неизменно утаскивал её вперёд, прочь от общего потока, на первые места — туда, откуда видно всё и всех. И, разумеется, выбрал стол у самого преподавательского помоста, чуть сбоку, так, чтобы весь зал лежал перед ними как на ладони. Чтобы видеть входящих, гостей, кто к кому садится. Привычка выбирать место спиной к стене и взглядом к добыче. Виолетта опустилась на стул рядом с ним и не стала спорить. Бесполезно. К тому же место было действительно удачным, но она не собиралась ему этого говорить. К их столу вдруг подошли двое. — У вас свободно? Седрик Диггори улыбался той открытой улыбкой, которая безотказно действовала на всех от мала до велика. Но взгляд прятать он ещё не научился, поэтому легко считывался расчёт и оценка. Что не удивительно, на тренировках Грюм их выделил, интервью лорда Одинсона тоже добавило веса. Рядом с ним стояла Чжоу Чанг, придерживая его за рукав, и с любопытством поглядывала то на неё, то на Локи. А вот сам Локи сощурился. Виолетта всей собой почувствовала, как у него на языке уже вертится что-то, что отвадит Диггори вместе с его обаянием на ближайшие три поколения. — Конечно, свободно, — поспешила вставить она, пока он не открыл рот. — Садитесь. Локи бросил на неё короткий взгляд, в котором ясно читалось «ты лишаешь меня удовольствия», но смолчал. Седрик с Чжоу устроились рядом, и Чанг тут же зашептала что-то, наклонившись к Диггори. Сами гости в зал пока не вошли. Двери в дальнем конце оставались распахнутыми в темноту вестибюля, и студенты, рассевшись, нетерпеливо оборачивались туда, гадая, чего ждут. Шёпот нарастал, кто-то привставал, вытягивая шею. Дамблдор поднялся со своего места, и зал стих сам собой. — Дорогие гости, дорогие ученики, — голос его наполнил преображённый зал без труда. — Сегодня этот замок принимает под свои своды больше юных волшебников, чем за многие столетия. Я не стану утомлять вас речами — для речей у нас будет завтрашнее утро. А этот вечер пусть принадлежит знакомству. Но прежде чем мы сядем за стол, наши гости пожелали представиться так, как умеют только они. Прошу приветствовать — Шармбатон! И Шармбатон шагнул в проём. Двери будто вздохнули, выпуская внутрь поток прохладного воздуха, и вместе с ним в зал влетела стайка светящихся голубоватых, мерцающих мотыльков, оставлявших за собой тающие искры. А следом под музыку парящих над всеми инструментов заскользили сами шармбатонцы. Они двигались парами, в плавном вальсе, и это был не строевой проход гостей, а танец: лёгкий, текучий, выверенный до кончиков пальцев. Из их ладоней срывались ленты бледного света, под потолком распускались и осыпались сияющей пыльцой невесомые цветы, а мотыльки кружили над головами зрителей. Воздух и вода. Всё в этом выступлении было лёгким, ускользающим, прохладным, как утренний туман над озером. Виолетта поймала себя на том, что любуется. Красиво, что ни говори. Шармбатон умел подать себя. Она покосилась на Локи. Тот наблюдал за мотыльками с выражением мастера иллюзий, который смотрит на работу подмастерья: не без интереса, но и без малейшего намерения аплодировать. Танцующая процессия проплыла через весь зал и замерла стройным полукругом у преподавательского помоста. Шармбатонцы как один склонились в глубоком поклоне, ленты света опали, мотыльки растаяли, и зал взорвался аплодисментами. Дамблдор переждал овацию и повёл рукой в сторону дверей: — Дурмстранг! Дурмстранг не вошёл. Дурмстранг обрушился. Тяжёлый, мерный топот раскатился по залу прежде, чем показался хоть один человек, — юноши и девушки шагали в ногу, и каждый удар подошв о каменный пол отдавался в груди. Они несли длинные посохи, и посохи эти при каждом шаге впечатывались в пол, высекая снопы рыжих искр. Если Шармбатон был воздухом, то Дурмстранг был землёй и огнём: никакого порхания, только сила, ритм и слаженная, отрепетированная мощь. Посохи взлетали, скрещивались, чертили в воздухе пылающие дуги, и от рядов накатывал жар, заставлявший ближайших студентов Хогвартса отшатываться. В середине этого строя шёл высокий широкоплечий юноша, и пламя слушалось его, как живое. Он вёл палочкой, и огонь стекал с наконечника золотыми реками, сворачивался в кольца, взмывал столбом и опадал послушными искрами. Лицо его при этом оставалось сосредоточенным и спокойным, без тени рисовки, — он просто делал свою работу, и делал её безупречно. Виолетта улыбнулась, узнавая. Поляков. Александр Поляков. В этой петле он её, конечно, не знал, и всё же при виде знакомого лица в груди потеплело. — Как насчёт перевода в Дурмстранг? — вполголоса осведомился Локи, склонившись к ней. — Огонь тебе явно ближе здешней сырости. Виолетта едва качнула головой, не отрывая взгляда от пламени. Дурмстранг впечатал последний удар посохов в пол, огонь взвился прощальным фонтаном и опал, и студенты застыли напротив шармбатонцев, по другую сторону от помоста. Зал снова грохнул овацией. Дамблдор уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но осёкся: из-за столов, без всякого объявления, начали подниматься старшекурсники Хогвартса. Директор чуть приподнял брови, на миг переглянулся с гордо поднявшей голову МакГонагалл и хитро подмигнувшим Флитвиком — и с улыбкой отступил, уступая зал своим. Хогвартс не стал состязаться в стихиях. Хогвартс показал то единственное, в чём ему не было равных: что в этих стенах ничто не закреплено навек. Старшекурсники вскинули палочки разом, и зал ожил. Зачарованный потолок над головами потемнел, налился грозой, прокатился дальним громом — и тут же расчистился, вспыхнув полосой рассветного золота. Кубки и блюда на ближних столах сорвались с мест, обернувшись в полёте певчими птицами, и птицы взмыли под потолок, а на излёте рассыпались дождём белых лепестков, и лепестки, не долетев до пола, обратились мягкими хлопьями света. Доспехи, дремавшие вдоль стен между аврорами, пришли в движение — медленно, торжественно, как почётный караул, — подняли в салюте клинки и снова застыли. Волна преображения катилась по всему залу, от стены к стене, и каждый предмет на её пути на миг становился чем-то иным, прежде чем вернуться к себе. Не четыре зверя на гербе, не показ силы. Сама ткань мира, послушно меняющая облик под рукой того, кто знает законы превращения. Виолетта с трудом удержалась, чтобы не вплести свою магию, но не хотелось сбить невидимый ритм старшекурсников. — Неплохо, но скромно, — оценивающе заметил Локи, что на его языке было почти похвалой. Когда последний всполох угас и посуда вернулась на столы как ни в чём не бывало, в зале на мгновение повисла тишина. А потом грянуло так, что задрожали стёкла. Хлопали все — хогвартские студенты своим, гости хозяевам, гости друг другу. Шармбатонцы и дурмстрангцы переглядывались, признавая: красиво ответили. Когда шум начал стихать, Дамблдор снова поднялся. В глазах его прыгали искорки. — Что ж, — произнёс он, обводя зал тёплым взглядом, — кажется, все прекрасно поняли друг друга и без переводчиков. Дела, договоры и торжественные объявления подождут до утра — а сегодня я объявляю пир! Ешьте, знакомьтесь, отдыхайте. Завтра у нас будет довольно времени, чтобы стать серьёзными. А сегодня давайте праздновать знакомство! Он хлопнул в ладоши, и столы тут же отяжелели от блюд. И под этот общий гул, гости, наконец, стронулись с мест и пошли занимать столики, перемешиваясь, отыскивая, к кому подсесть. Поляков осматривался в поисках свободного места вместе с другом. Виолетта не выдержала. — Ребята! — окликнула она по-русски, перекрывая гомон, и махнула рукой в их сторону. — Идите к нам, у нас места есть! Поляков обернулся на голос. На лице его мелькнуло удивление — британская девчонка, и вдруг чистый русский, — а следом расплылась широкая, искренняя улыбка. Он что-то сказал стоявшему рядом, и они двинулись к её столу. Вместе с Поляковым шёл ещё один дурмстрангец, и сердце у Виолетты ёкнуло во второй раз. Михайлов. Дмитрий Михайлов. Тоже знакомый, тоже из прежних петель, тоже не помнящий о ней ровным счётом ничего. Двое старых приятелей, для которых она — пустое место, чужая улыбающаяся девочка. Привычная, ставшая почти родной горечь шевельнулась под рёбрами и улеглась. Не привыкать. А к дурмстрангцам, привлечённые то ли её окриком, то ли просто чутьём на самое интересное, пристроились ещё двое. Тот самый громкий шармбатонец, что махал всем у озера, теперь сиял так, будто его лично пригласили на праздник. А рядом с ним семенила мелкая девчонка с серебристыми, как у Флёр, волосами и совершенно разбойничьим выражением лица. Габриэль Делакур. Ну конечно. Эта пигалица всегда чуяла, где затевается что-то любопытное, и совалась туда первой. Все четверо подошли разом, и у стола сделалось тесно и шумно. Виолетта поднялась и вышла навстречу. Поляков шагнул вперёд, и она с улыбкой протянула ему руку. — Виолетта Морроу. — Александр Поляков, — он сжал её ладонь крепко, по-дружески, и его пожатие было тёплым и основательным, под стать ему самому. А дальше началось то, чего она никак не ждала. Хотя должна была. Локи поднялся следом за ней — и вместо того, чтобы держаться в стороне, шагнул вплотную, положил ладонь на её талию, а свободную ладонь с насмешливой неторопливостью опустил поверх их с Поляковым сомкнутых рук. — Локи Одинсон, — представился он, и в голосе его искрилось чистейшее ехидство. Виолетта едва не зашипела. Со стороны это, должно быть, выглядело так, что поди ещё разбери, чего тут больше — приветствия или заявления прав. «Ну всё, спасибо, теперь ползамка будет обсуждать. Ты нарываешься, Локи». Седрик, оценив затею, фыркнул и тут же повторил манёвр: приобнял Чжоу и накрыл их ладони сверху своей. — Седрик Диггори. — Чжоу Чанг, — представилась Чжоу и положила ладонь поверх остальных. Второй дурмстрангец, сообразив, к чему идёт дело, расхохотался во весь голос, приобнял Полякова за шею и хлопнул свою ладонь поверх остальных: — Дмитрий Михайлов. Громкий шармбатонец, не желая отставать, с восторженным воплем пристроил свою ладонь следующей. — Люсьен Монтрезор! — объявил он так, словно это имя должно было что-то значить для каждого в зале. — Габриэль Делакур, — пропищала снизу пигалица, втиснув свою маленькую ладошку на самый верх растущей горки рук, а другой рукой под их смешки обняла Люсьена и обвела всех таким победным взглядом, будто только что выиграла войну. Получилась нелепая, кренящаяся башня из переплетённых рук, и Монтрезор уже не мог удержаться от смеха, и смех этот побежал по кругу, заражая всех. — Добро пожаловать в Хогвартс! — сказала Виолетта, и сама засмеялась. Они тряхнули общей горкой рук — раз, другой, третий, — и со смехом разбили её.