сотворение

Керамические стенки ванной холодные и ломящие. Мои пальцы, позвоночник, легкие. Хватаюсь за край, напрягая последние не атрофированные мышечные связки. Выныриваю. Напротив — зеркало режет своим неприятным отражением, отрезвляет. Но то, что покажется под видом действительности — всего лишь проекция мозга. Вы знали, что его можно заставить поверить во все, что угодно, и выдать ложное за самую чистую правду? Даже противно, что внутри меня столько предателей. Другое дело взглянуть сквозь все защитные барьеры. Тут либо препарировать, либо выкупить флюрографический аппарат. Хотя толку что от первого, что от второго не много — я то знаю — засунь в меня руку, ничего не нащупаешь. Пустой. Как скульптура из глины: вычистили, сделали полым — так надежнее, прочнее. Так не потрескаюсь. Только вот все мои руки уже давно раскрошились.На шарнирах, и все механизмы разом проржавели. Удостоили меня возможности двигаться, а дальше что? Ни инструкции, ни смеси от коррозии. Не помню, из-за чего я развалился в этой ванной. Может по инерции, потерял шуруп где-то, или на чем я держусь вообще? Голова трещит знатно и мокрые волосы прилипают ко лбу, лезут в глаза, пока капли обрываются вниз и как ловины скользят по потрескавшийся губам. Я не всегда выгляжу так ущербно, просто моя миссия — наглядно показать последствия того, что вы окрестили любовью. Впрочем, сам решил стать частью этого социального эксперимента. Никто не просил отдавать ей последнюю сигарету, всю мелочь на метро и.. Что нам остается у меня на дне кармана? Точно. Я. Да, вычистил все до последнего. Возможно, было неразумно хранить себя в таком маленьком масштабе, да ещё и в месте сомнительном, но что меня осуждать, как будто кто-то из вас часто поступает рационально. На улице ноябрь, а все окна открыты нараспашку, по спине ползут мурашки, пока я пару раз щелкаю зажигалкой, дотянувшись до кафеля, на котором рассыпаны сигареты. Когда все началось? Вообразим печатную машинку, садитесь поудобнее, сегодня автор станет главным героем своей же истории. Не единственным, конечно. Даже возможно не самым драматичным. Мовитонно было бы посвящать все страницы себе самому. Самовлюбленно как то, не находите? Лживо возможно. Делаю затяжку и смеюсь. Я ведь не могу оценить степень правдивости своих чувств. Событий. Даже нахождения себя в этом месте. Окунаюсь снова. В смирительной рубашке стучу глазами по клавишам печатной машинки, чтобы воссоздать образы и временные петли всего происходящего. Чтобы вспомнить. Когда появилась она. Когда перестал существовать я. Или всё произошло единочасно. Мои родители были свободными художниками, практиковали йогу, ездили на ретриты в Индию и Азию, оставляя меня на чекнутую старуху, которая втыкала иголки в мотыльков и называла это коллекцией, — отсюда у меня наверное травма покинутости и вследствие эмоциональная нестабильность и борьба с поиском смыслов. И умение правильно держать графитовый карандаш от них же досталось. Неплохой багаж, да? По своему приезду рожители долбили мне в уши про гармонию мыслей, осознанность и законы вселенной. Я на зло стал отрицать. Любую веру, религию, чувства. Это была моя стадиция юношеского максимализма, когда за семейными ужинами все брались за руки и благодарили жизнь, я скрещивал их на груди и говорил: — Пошло все к черту. По одному из этих вселенский законов, чтобы что-то пришло — что-то должно уйти. Равновесие. И сейчас я рассуждаю, что из своих внутренностей я выбросил, обрекая себя на такой подарок судьбы как ты. Видимо что-то жизненноважное. Справа от меня телефон гудит уже в седьмой раз. Хотел, чтобы число дошло до одиннадцати, но я не постоянен в своих желаниях, поэтому нажимаю на зеленую кнопку. Отвечаю. — Винс? Привет, — Голос взволнованный, очевидно. — Ты там как? В порядке? — В полном. Дерьме. Многое в нашей жизни останется неозвученным. Я, например, ни разу не говорил родителям о любви, и наверное, даже если бы мне вкалывали иголки мне под ногти вместо насекомых, я бы все равно молчал. И ей не говорил, не смог научиться, заставить себя, но знаю, что это никогда не было необходимостью. Читать мои мысли она умела лучше меня самого. — Я заеду к тебе через пару часов. Доделать пару вопросов по выставке, и буду свободен. — Он, наверное, ждет одобрения, а я смотрю в потолок, надеясь, что мышцы в конце концов отрофирутся настолько, что перестанут держать всю форму, и я сдуюсь, как воздушный шар, расплескавшись по дну ванной. — Хочешь чего-нибудь? — Может быть промыть себя изнутри чем-нибудь антисептическим? Чтобы всё это убить. — Выберу на свой вкус. Не поникай только. Не поникай. Как будто я склонен управлять своими физическопсихологическими процессами. Если бы мог, был бы уже толщиной меньше сантиметра на дне ванной, лопнувший, без атмосферного давления внутри. Но пока у меня на коленках собственная воображаемая печатная машинка, пару часов, чтобы расставить все события моей личной трагической истории по местам в такой же несуществующей книге, которую потом будут продавать в переходах метро и ставить сковороды на обложку. По законам: чтобы история появилась, нужно у кого-то что-то забрать. Например, воздух. И я со вздохом опускаю голову на стенку ванной.