Фотобудка

Актовый зал заполнен подростками, настырно разлегшимися на хлипеньких детдомовских креслах. Кто-то курит, почти не скрываясь, кто-то закидывает ноги на передние стулья, кто-то тихо матерится — обычная нагло-пубертатная атмосфера, но Марья Васильевна на сцене почему-то страшно от этого бесится. Отвыкла, наверное. После отпуска всё же. — Тишина в зале! Иванова, Златова, перестаньте меня перебивать! — Зло обрушивается она на двух хихикающих девчонок, сидящих рядом с Олегом. Те будто не слышат — настырный девический трёп продолжает ползти по залу, перебиваясь звонкими переливами смеха: — Антон вчера мне шоколадку подарил. Как думаешь, я ему нравлюсь? Толстая Иванова придирчиво оглядывает Ирку Златову, фыркая: — Если бы нравилась, так бы и сказал давно. — Ну, — не сдаётся Ирка, — может он просто стесняется. Не хочет, чтобы я знала. — Ну и дурак. — Выносит вердикт Иванова. — Пока он будет стесняться, ты уже замуж выйти успеешь. Что ты прилипла к этому Антону? Рохля он, и больше никто. Два года за тобой хвостиком ходит, а в чувствах не признается. Вон, посмотри лучше на Кирилла. Этот точно ничего не застесняется, когда надо будет. Олег, вообще-то, женские разговоры никогда не подслушивает. Все это — пустая девчоночья болтовня. Просто они сидят слишком близко. И говорят слишком громко. А ему вовсе не интересно, нет, что вы, этот разговор вовсе его не волнует. Вот только он тихо поворачивает голову и смотрит на Сережу украдкой. Разум сидит, почему-то красный и с как нельзя драматичным лицом, Гамлет дерганый. Чего это с ним? Олег спрашивает, но тот лишь машет головой, мол, все в порядке. Волков вздыхает и возвращается к своим невеселым думам. Не похож ли он на этого самого Антона со своей собачьей верностью и страхом признаться? Ему ведь давным-давно и правда нравятся эти хрупкие локоны, рыжие и чуть завивающиеся, если намочить. Веснушки, рассыпанные по одухотворенному лицу, будто выточенному из камня. Глаза, обрамленные дрожащими ресницами. Олег ужасный ссыкун, на самом деле. Показная смелость — в драку влезть или училке нагрубить — это-то он легко, это с радостью. А вот как что-то поважнее, например, признать собственные чувства к Серому, да что там, хотя бы задуматься о них — так до десятого класса ссал. А теперь вот сидит и не может рта раскрыть перед Серым. Тряпка. — Завтра вся старшая группа едет на экскурсию. — Вгрызается в мозг Марья Васильевна. — Сначала вы поедете в Петергоф, а оттуда — в Кронштадт. Возражения не принимаются. В отговорки про болезни не поверю. Олег медленно выходит из зала, унося с собой ванильные мечты о забавных веснушчатых ямочках на щеках. *** Утро слепит глаза пронзительным летним солнцем. Дрожащая старушка-эксурсовод громко восхищается красотами очередного петергофского фонтана. Олег пялит глаза и пытается понять, какой это по счету фонтан, и будет ли им конец. Нет, в первые полчаса ему даже нравилось. В Петергофе действительно красиво. Но любая красота может встать поперёк горла, если дребезжащим голосом методично разбирать её по косточкам под жарким июньским небом. Олег украдкой роняет взгляд на Серого, который не отводит глаз от фонтанов, действительно увлеченный рассказом. Когда он позволяет себе глазеть на Разума, все окружающее сливается в незаметную серую массу, и уже совсем не важно, улица ли это, детдомовские стены или чудная архитектура Петергофа. Сережа красит собою все, освещая улыбкой любой тёмный угол. Олег даже немножко пугается, осознавая это. На душе начинает скрестись боль. Чувствам внутри него ужасно тесно. Они жаждут выбраться, прорваться наружу и обнаружить себя тысячей поцелуев на юном веснушчатом лице. Серый вдруг поворачивается, и Олег тонет в синеве любимых глаз. Правда, происходит это всего секунду — Разумовский зачем-то страшно краснеет и тут же отводит взгляд. — А теперь пойдемте посмотрим на шутихи. — Дребезжит старческий голос, и группа лениво плетется вглубь парка. Однако упаднические настроения быстро рассеиваются при виде струй воды, неожиданно бьющих из-за кустов, и визжащих мокрых прохожих. Тут им дают вдоволь навеселится. Парни из группы сразу же пускаются плескаться в фонтанах, даже не пытаясь остаться сухими. Девчонки сначала презрительно поджимают губы, но вскоре все равно оказываются втянутыми во всеобщее веселье. У Олега страшно чешутся руки сотворить какую-нибудь пакость. Серый стоит в стороне, даже не думая принимать участие в этом празднике жизни. Олег примечает в этой части парка укромный угол, в котором почти никого нет, и с восторгом видит маленькую струю воды, периодически незаметно бьющую из-под скамейки. — Пойдём, что ли, отсюда? — Подходит он к Серому с деланно-равнодушным видом. — Ты чего, не будешь в фонтанах плескаться? — Удивляется рыжая бестия. Олег корчит важную рожу, стараясь, чтобы по лбу пробежали субтитры: «Да что я, ребёнок что-ли, чтобы в эти глупые игры играть?!» Сережа косится на него с недоверием, но послушно идёт к заветной лавочке. В следующий момент их окатывает холодной водой, и Олег честно изо всех сил пытается не смеяться, глядя в ошарашенное лицо напротив, но не выдерживает. — Дурак! — Восклицает Сережа, толкая его в плечо, но Олег видит, что тот не обижен. Разумовский изо всех сил пытается скрыть глупую улыбку. Он и сам не знает, рад ли тому, что просто не может сердится на Олега. — Я весь мокрый теперь. — Бурчит он. — Холодно. — Давай согрею. — Олег бездумно хватает его руки и начинает растирать. Он всегда так делает, с самого детства. У Сережи руки слишком легко мёрзнут, а у Олега они всегда тёплые, вот и все. Это ведь просто дружеская помощь, так? Но в сердце Волкова давно живут не только дружеские чувства, поэтому он сомневается, краснеет, мысленно обзывает себя ослом и секунду балансирует над пропастью: а может, сейчас?.. — Хватит. — Сережа поспешно выдирает свои ладони из чужих рук и уж как-то слишком дергано отворачивается. Чего это он?.. В Кронштадт они едут молча. Разум, кажется, увлечён рассказом экскурсовода, а Олег — борьбой чувств и трусости в собственной черепной коробке. Автобус останавливается. Звучит финальный гонг. «Стоп»,— командует воображаемый судья, почесывается, вздыхает и поднимает руку борцу с пометкой «чувства». Олег светится решимостью на грани обморока. Уже хватает Серого за руку, но замирает. Признаваться в любви в автобусе — это даже для него, не особо ушибленного романтикой, как-то не круто. — Ты чего? — Дёргается Серый. — Ничего. — Быстро уходит на попятную Волков, поспешно ретируясь к выходу из автобуса. Их приводят в военно-морской музей на экскурсию по недрам огромной подводной лодки. Олег тихо матерится сквозь зубы, не предвидя в ближайшее время никакого романтического уединения. Ему необходимо признаться как можно скорее, пока решительность ещё жжёт слезами горло и слова лезут изо рта сами собой. Олег боится, что этого адреналинового угара надолго не хватит. Прежде чем металлическое нутро подлодки поглощает его, перед глазами, как спасательный круг, мелькает укромная фотобудка, неизвестно откуда взявшаяся в огромном холле музея. Сердце начинает свой бешеный пляс, стоит ему дёрнуть Серого за кофту: — Серый, пойдём, пожалуйста, со мной, сейчас через несколько минут все отвлекутся, и мы выскользнем, пожалуйста, это очень-очень важно… Сережа ошарашенно соглашается, не привыкший к тому, чтобы Олег так просил. В фотобудке царят полутьма и теснота. Пахнет чужими духами, пылью и тревогой. Сидеть приходится очень близко, так, что Олег ощущает жар от чужого бедра, почти прижимающегося к нему. Тишина разливается между ними волнами беспокойства. Олег не удивится, если Серый сейчас слышит биение его сумасшедшего сердца, которому зачем-то понадобилась такая нервная рыжая любовь. Тишина густеет и застывает между ними стеной. Олег вдыхает воздух, много-много, чтобы хватило на все слова. Но не роняет ни звука. Разлепляет губы и обнаруживает, что больше не умеет преобразовывать мысли в слова. Может, Серый и так поймёт? Пусть он научится читать мысли, это сильно облегчило бы Олегу задачу. Разумовский напряжённо молчит. Олег упал бы со стула, если бы узнал, что Сережа столкнулся с той же проблемой, что и он. Они думают об одном и том же и боятся угадывать мысли друг друга. «Ну же, Серый, догадайся как-нибудь сам, ну пожалуйста» «Олег, тормоз, да неужели без слов не ясно, что ты мне…» — Ты мне нравишься. Они, кажется, хрипло шепчут это одновременно. — Что? Но больше слов у них нет. Олег, все ещё не веря своему счастью, ошарашенно подаётся вперёд, справедливо рассудив, что гораздо больший эффект будет иметь другое объяснение. Губы у Серого тонкие и мягкие, со вкусом жвачки, которую он жевал в автобусе. Олег несмело прижимается к ним, зарываясь пальцами в рыжую шевелюру, и улыбается, как дурак, ощущая, как слова возвращаются к нему. — Мне нравятся твои веснушки. — Выдыхает он Серому в шею. — Твои волосы. Твои глаза, губы, руки, шея… Ключицы. — Добавляет он, осмелев. Бросает взгляд на лицо Разума, которое в полутьме полыхает огнём. Сережа пытается смять улыбку, не дать ей просочиться из губ детской радостью, ища всевозможные оправдания и никак не желая поверить в свое счастье. Но Олег обхватывает его щеки ладонями, и целует веснушки, нос, брови, улыбку — все, до чего дотягивается. И Сережа сдаётся. Под таким напором он рассыпается счастливым смехом и целует Олега в ответ.