Отец был прав

Пульс учащенно бьётся, когда сильные пальцы на рукоятке сжимаются. На них выступают синие вены, дергающиеся каждую секунду. Побелевшие костяшки кажутся белее отломаного куска мела, лежащего в школе на учительском столе около доски, который Саша всякий лишний раз незаметно брал и съедал. Учителя бегали и удивлялись: где мел? А тот приспокойно говорил: — Я доел, — под аккомпанемент оркестра из гневных криков учительницы и веселого хохота класса, из которого можно было разобрать неверующее «Шура слопал мел!», Саша ухмылялся, гордо выпячивал грудь и считал своим долгом задрать нос до небес. Сейчас, когда острый конец его заточенного, верного ножа был у горла особиста в отключке, Тузов не был так уверен ухмыляться. В голове крутились тысячи мыслей, из которых он выхватывал такие, как «Давай же, ну!» или натертое мозоль в памяти «Ну ты же хотел!». Они встали стеной между трезвыми. Всё выглядело так, будто это не Саша был угрозой для Рыкова, а наоборот. Будто мужчина внезапно зашевелиться, посмотрит на него своими серыми глазищами и, не давая опомниться, наброситься на Туза, вгрызаясь ему в глотку, вырывая клок волос. Мысли, что пугали летчика, тот отбросил. Принялся мыслить логично. Ну убьёт он Рыкова. И что дальше? Будет скитаться без надежды на нормальное будущее по лесам? Где бегает Бог знает какая живность? Саша принялся судорожно составлять план: — «Убью НКВД-шника, — лихорадочно думал он, — пойду к нашим и скажу, что напали немцы..» Доля правды ведь в этом есть. Иначе из-за чего они здесь расселись? И он тогда серьёзно думал, что думает логично. Да никто бы ему — предателю Родины — и в жизни не поверил. Никто бы не заикнулся об невиновности Тузова. Вообще, Саша не боялся убивать. Он убивал и до всего этого балагана с ложными обвинениями, стреляя во вражеских самолётов, сбивая их на лету, метко целясь и молясь на больший улов. Туз всего лишь защищал свою Родину и близких от таких людей, как фашистов, чуждым слово «любовь», поэтому не считал это каким-то великим грехом. Да, жалко. Да, печально. Но так нужно. (Саша понимал, что таким образом просто напросто оправдывал все свои убийства, но поделать с виной он ничего не мог) И это «нужно» ему говорил кто-то совсем другой, но не Сашка. Но тот не противился, понимая, что в эти времена совсем другие законы, хоть ему хотелось подчиниться своим давно ушедшим подростковым годам и пойти на перекор всей этой давно осточертевшей ему системе. Это чувство, сопровождающеся бесконечными метаниями, навещало Тузова очень часто. Те, кого он называл родителями, посещали его даже реже. Обе руки — которыми Саша как раз и обхватил рукоять ножа, на котором на миг, на один крошечный миг блеснуло отражение его нахмуревшегося, задумчивого лица — занемели, Тузову аж поплохело. Он похож... нет, он был в точности, как его отец... и глаза. Сверкающие, злобные, нечеловечные глаза. В них так же, как и в глазах отца, плескалось зверство, больная жестокость. В груди всё больше и больше разрастается дыра, а в голову ударяет холодный пот. Хочется вздохнуть свежего воздуха, но движения сковывает неприодалимый, узнаваемый Саше страх. — Ты хочешь быть, как свой отец, Саша? — эхом раздаваётся в ушах. Саша не хочет. Даже не думает. Боится стать. Но он к этому катится. Перед глазами возник отец. Та же сцена, что снилась ему по ночам в страшном кошмаре, где он жался в угол и ревел как малое дитя, где был беззащитным. Он чувствовал всю тяжесть беспомощности, нависшей над ним, как обычно нависают грозы над землёй: тучно и грудой, что сейчас же разразятся громом, молниями и дождём. Отец всегда его считал слабым. Слабым и жалким. Кадык его заметно дёрнулся, стоило бровям спящему Рыкову вздрогнуть. Всё тело особиста говорило об непонимании реальной угрозы жизни. Рыков ведь даже сейчас не понимает, что ему грозит. — «Конечно, не понимает. Он же дрыхнет, гад..» Даже спящим особист кажется гадким утенком, где не будет хорошей, счастливой концовки. Где не превратится в прекрасного лебедя,улетающего с остальной стаей таких же лебедей. Он всё равно останется таким же гадким, каким и уродился. Каким его видят окружающие. — «Он истеричный, противный, готовый идти по головам лейтенант, не жалеющий никого и ничего на своём пути «превосходства» » — жужжит у уха скрипящий, точно сотни несмазанных петель, голосок. Он то ласково напевает, жалобно уговаривает надавить лезвие сильнее в мягкую, податую кожу, то требует немедленно всадить нож. Всё это складывается в непомерно противную какофонию. Дышать становится труднее. Глаза бегают по умиротворяюще хладнокровному лицу Рыкова, то и дело возращаясь к ножу в руках рядом. Отец всегда считал его слабым. Понимание того, что сейчас всё в Сашиных — только Сашиных — руках даёт какое-то чувство величия. Чувство вседозволенности. И воспользоваться ли им — дело каждого. И разве Саша будет им пользоваться? Лезвие осторожно убирается с нежной кожи на горле особиста, а потом скрывается обратно под пазухой. Тело Рыкова как будто расслабляется вместе с Тузовым. Нет. Он все-таки не сможет, не такой, каким его оклеветали. Отец прав, подумалось ему после пятнадцатого в бешеном темпе толчка сердцебиения. Пусть хоть Рыков в тысячу раз истеричный, гадкий, любящий невзначай повизжать, ехидный и трусливый — катились бы к чёрту все эти черты и сам Рыков! — но вот он — человек. И, пока, живой. Понимая то, что всё это хорошим не закончится, Саша всё равно не может поступить иначе. Он буквально предписывает себе смертый приговор. Сам. — Везучий ты.. падла вшивая, — досадливо вздыхает раздражённый из-за своей слабости Саша. Он невольно скривился. Мужчина искренне верит, что будь на его месте кто другой, например, Рома, — особисту далеко бы не повезло. Очень-очень не повезло. Успокаиваясь, Саше пришла мысль об ране особиста. Рыков потерял много крови, из-за чего на его тулупе красовалось красное, потемневшее от времени пятно. Пора было менять бинты.. Ну как «бинты». Саша просто их так называл. На самом же деле это были обычные сворованные тряпки. Саша честен сам с собой — там, в этом чертовом загоне, в чертовой деревне, дуэт из него и Рыкова ели унесли оттуда ноги. Последний так вообще ранен одним из немцев. Чудо, что он до сих пор дышит.. И зачем они той дорогой поперлись? Саша не понимал, почему не может просто-напросто хотя бы оставить Рыкова подыхать здесь. Он понимал лишь то, что если он сдрыснет отсюда и оставит Рыкова одного — амба и первому, и второму. Хотя его в любом случае кто-нибудь да хлопнет. Будь проклята та бумажка! Он принялся растегивать тулуп Рыкова. Затем зелёную рубашку. Пренибрежительно фыркнул, когда показались погоны, а на погонах две звезды. — Сука... — свистящим шёпотом прошипел он, ещё больше хмурясь. Когда все пуговицы рубашки были растегнуты, а из под приятной на ощупь ткани показалась голая грудь лейтенанта, Саша увидел насквозь промокшие красно-яркого цвета бинты на плече. Туз поджал губы. Он начал рыться в старой кожаной сумке, которую тоже, кстати, свистнул у кого-то из деревни, достал из неё новые чистые тряпки, разорвал их. Принялся развязывать старые. Этим заниматься было неудобно, ведь Рыков, находившийся, походу, в одном из лучших миров, никак не помогал. Его тело все же тяжёлое, хоть и тощее. После всех стараний, пыхтений и усилий Саши, бинты были развязаны. Они валялись рядом с сумкой. Горе-лётчик (как он себя называл до недавнего времени) ладонью стёр со лба пот, предварительно тяжело востанавливая дыхание. Хотелось закурить те фрицевские сигареты или самому скрутить цигарку. К сожалению,сейчас Саша занят совсем другим. Отдых был небольшим. После полторы минуты ничего не делания, Тузов принялся наматывать новые тряпки, которые сразу же окрасились в красный цвет. Он старался особо не теребить Рыкова в процессе, чтобы кровь не хлестанула ещё больше. Ему же самому боком выйдет. НКВД-шник итак уже при смерти, крови терять нельзя, так ещё и Тузу нужно будет маяться, искать эти.. несчастные бинты.. Прошлые — Слава Богу — сушились прямо на улице, их можно было легко спереть. А вот сейчас эти самые тряпки сложно достать. По подсчётам Саши,им с его «калекой» до какой-либо деревни ещё долго чапать. Ну, точнее, ему чапать, а Рыкову.. Доковыливать. И не факт того, что там будет хоть какая-нибудь ткань. Наконец закончив с ранением особиста, Туз потихоньку стал застёгивать пуговицы. Он аж подпрыгнул, когда Рыков невнятно то ли что-то простонал, то ли пробулькал. — Ну чё тебе? — наклонился к нему оторопелый Сашка. Рыков повторно прохрипел, только вот уже понятнее: — В..ды.. Без лишних слов, Саша встал, подошёл к мелкому костру (как никак в лесу могли шнырять враги), споткнувшись о старые бинты и сумку, взял фляжку, в которой хранилась эта «вда», и опять приземлился около особиста. Он открыл одной рукой крышку фляги, приблизил её к сухим губам Рыкова. Потом второй приподнял самого мужчину за спину. — На, — небрежно брякнул он. Рыков, словно младенец, жадно приложился губами к горлышку. Одна его рука, здоровая, облокотилась об землю, а вторая, повреждённая, покоилась на груди. Для большего удобства Саша наклонил фляжку вниз. Сделав несколько больших глотков, особист подал голову назад, мол, всё, напился. Саша отложил фляжку в сторону, а Рыков же судорожно вздохнул и облизнул влажные губы. — Ну-ка, — на всякий пожарный Туз проверил у мужчины температуру, приложив ладонь ко лбу. «Вроде, нормально...» — кивнул он сам себе. Рыков лёг обратно, издав кряхтение, какое обычно издаёт старый, дряхлый дед. Ну, он почти такой и есть при таком то ранении. При этом всём, он ни разу не открыл глаза. Походу, ему сейчас не до этого. Сначала под пули лез, а теперь вот.. лежит. Вояка, черт бы его побрал. Отвернувшись от «спутника», Тузов смотрел на постепенно потухающий в костре огонь. На тускнеющие вдали звезды. На ноги. И совсем чуть-чуть на сопящего товарища Алексея Рыкова.