(Не) пидор

      — Это чё у тебя за прича такая пидорская? — спросил Серега в понедельник вечером, когда Паша приехал в гараж поменять ручник в своей малышке приоре.       Повезло Сереге, у его бати целый гараж на три машины! Теплый, с ямой, пизданешься просто какой офигенный. Пашка тут свою приорку уже вкруг обсмотрел, и всё что-то новое отваливалось. Удачно они с Серегой закорешились в технаре.       — Сам ты пидор! Это, ващет, антеркорт, деревня. Или антеркарт… Блять, хуй запомнишь, — Паша попытался вспомнить правильное название, но оно было какое-то заковыристое. — Антрекот? Андерморт?       — Да похуй. Нормальная ж прича была, а отрастил патлы, как у Завьяла почти, — хохотнул Серега. — Но Завьял-то пидор, им положено так ходить.       Вот городские. Завьял — это лучший друг Серого, двухметровая зверюга, которая совсем не скрывает свои пидорские наклонности. И хуй ему чё скажешь — пизданет так, что зубов потом не соберешь. Паша, вроде как, ничего против не имел: Завьял был чётким пацаном, автозвук любил, пивас дуть с корюшкой, в футбик гонять. А то, что хуи любит, так это… Ну, его, короче, дело. Главное, что не пристаёт. Да и прича у него была в целом нормальная, просто волосы кудрявые.       Да уж, раньше и у Паши была нормальная такая прича. Называлась «в армейке побрился под ноль и похуй», но… Теперь вот реально пидорская. Хоть он и не пидор.       — Да это брат мой распизделся, что бритая башка только для уголовников и гопников. Вот я и отрастил, — смущенно ответил Паша, отведя взгляд.       Ага, брат. Лерку он братом не считал, даже издали и закрыв один глаз. Лерка был… Леркой. Уникальное существо в единственном экземпляре, занесенное на их грешную землю откуда-то из далекого космоса случайным ветром. И то, что их родители состояли в каком-то запутанном кровном родстве, дела не меняло.       Паша всю жизнь прожил в деревне Лобнянка. Офигенная деревня, до ближайшего города час езды, все блага цивилизации, свой большой дом, гараж, участок десять соток. Переезжать в город Паша не собирался примерно никогда. Нахуй надо жить в этих душных каменных джунглях, где на дорогах куча даунов с купленными правами.       Но мать настояла, что после армии ему нужно отучиться в хорошем техникуме. Паша маму расстраивать не любил, поэтому согласился. Пришлось оставить свою налаженную жизнь, расстаться с девахой и пилить за триста пятьдесят километров в город с хорошими техникумами и универами. Поступил в транспортный.       Мама расстаралась и нашла ему приличное жилье. Её троюродный брат купил квартиру в этом городе, вот туда-то она Пашку и пристроила, надавив на братца давним компроматом.       Но у халявной квартиры был огромный такой минус. Даже не минус, а поварёха дёгтя.       Звали эту поварёху Валера Марамыгин.       Валера оказался сыном маминого троюродного брата и по совместительству самой огромной грешной заебой в мире. Он тоже проживал в этой квартире, и ему явно не нравилось присутствие постороннего.       Он прям с порога начал нарываться, да так, что Паша на пару минут охуел от удивления. Ну или не от удивления…       Да нет. Охуел он просто от ситуации в целом, а не из-за того, что этот тощий недомерок являлся обладателем таких стройных ножек, что любая баба позавидует. И не из-за волос — светлых, длинных таких и блестящих, вьющихся на концах, собранных в высокий забавный хвостик. И не из-за глазок его голубых-голубых, как небо в июле, в которых четко прослеживалась ебанца размером со Сколково. И не из-за жопы, которая как-то сама притягивала взгляд, как намагниченная. Вот зачем мужику такая жопа?       Но Валера и на мужика не походил. На бабу, правда, тоже. Походил он на что-то удивительное, не такое, как все простые смертные. И Паша для себя решил звать его Леркой. Потому что думать: «У Валеры ножки — просто ебнешься» было стремно и по-пидорски. А вот: «У Лерки такие ножки симпотные» — нормально.       Лерка оказался бессмертным и в свою жизнь явно впускать его не хотел. Начал грубить, хамить и вообще плести всякую хуету. Но Пашу это не смутило. Лерка чем-то напомнил ему мамку: такой же истеричный и порывистый. Как с такими экземплярами себя вести Паша знал на отлично. Главное — сохранять спокойствие и обезоруживать их смехом, и они успокаиваются.       Так и жили они уже месяц. Как в дурдоме, где Паша — главврач, а Лерка буйный пациент.       — И чё, что пиздит. Ему-то какая разница, какая у тебя прича? — оборвал воспоминания Серый, задав закономерный, в общем-то, вопрос.       А какое Паше дело до Леркиных заскоков? Никакого. Он вообще эту соплю мелкую мог одной рукой пополам сломать.       Но опять же… глазки-ножки-жопа… Ну как такого вот Лерку пиздить?       Да и вообще. Ну вот не нравится Лерке бритая башка. Он же этот, как его… Эстет, ёпт! Тонкая натура, филолог, писатель. А Паше в целом похуй на прическу. Есть-пить не просит, главное — раз в две недели в парикмахерскую гонять и подравнивать.       — Да проще согласиться, чем слушать его нытье потом, — поморщился Паша.       Ага, именно так.       Поэтому Паша согласился сменить весь свой гардероб, потому что Лерка называл его колхозным днищем.       Поэтому татушку на шее перебил, потому что Лерка каждый раз смотрел на расплывшегося скорпиона, которого Паша с другом по пьяни набил из интереса самодельной машинкой, и брезгливо морщил носик.       Поэтому начал следить, чтобы под ногтями мазуты не оставалось после гаража.       Всё только из-за нытья.       Кстати, про Лерку.       Паша достал телефон и проверил чат, но этот паразит ничего не написал. А Паша ведь просил! Ну хули, так сложно написать что-нибудь? Мем какой-нибудь скинуть, чтобы Паша знал, что его никто не прирыл в этом его универе.       Филолог, блять, пиздопротивный. С его способностью нести херню остальные филологи давно уже должны были сбиться в кучку и отпиздить его. Но они же эти, как их там, интеллигенция!       «Меняю ручник в гараже у Серого, — быстро написал Паша в их чат. — Домой на такси пиздуй!»       А потом зашел в приложение банка и перевел Лерке пятихат. Чтобы ещё на пироженку какую-нибудь хватило. А то будет ныть, что на маршрутке пришлось ехать, ляжет опять на пол в позу звездочки и будет уныло смотреть в потолок, читая какое-нибудь стихотворение о тленности, блять, бытия. Паше его было жалко.       Бальман недоделанный. Или Бальманд? Хуй запомнишь этих поэтов. Пиздострадалец истеричный, короче.       — Слушай, а у тебя ж хата своя! — вспомнил Серый. — А давай у тебя в пятницу соберемся, пивка бахнем? Я приставку притащу, погоняем в футбик! — его вытянутое лицо с кривым длинным шнобелем озарилось светом предвкушения. Его мать, как и мать Завьяла, категорически не пускала в дом шумные компании. А остальные из компашки в общаге ютились.       Паша сразу представил, как Завьял, Серый и Лыжа запираются в Леркино царство чистоты и покоя, гремя бутылками в пакете, громко ржут и матерятся, крошат чипсами на пол…       А потом Завьял, пидор двухметровый, видит Леркину жопу в шортах и…       — Не, — бескомпромиссно заявил он. — Ты чё, Лерка нам всю душу вымотает. У него же мания, как её там…рипофобия. Ну нахуй, лучше в гараже.       Нечего этим гоблинам на Лерку смотреть. Увидят в ванной, сколько у него всякой херни для волос, и начнуть стебать. А Завьял подумает, что Лерка тоже из их братии, начнет подкатывать…       Паша, как кровный родич, обязан за Леркой приглядывать и оберегать его честь.       — Рипо… чё? Это чё за хуйня? — переспросил Серый.       — Ну это такая залупа, когда ты стремишься к чистоте. Типа там руки по сорок раз в день моешь, уборку дома проводишь, панически боишься всяких микробов и грязи, — объяснил Паша. — Это нервное расстройство. Он это не может контролировать.       Ага, раньше Паша тоже про рипофобию не знал. Теперь вот знает слишком много. Читать пришлось, хули, потому что Леркины тараканы пугали поначалу. Причем у Лерки это проявлялось не всегда. Накатывало волнами. То он спокойно сидит чëт там пишет в своем ноутбуке, писатель великий, блять, а то прям с утра подрывается и бежит драить унитазы, раковины и все поверхности. Причем не только у себя, но и у старух по соседству. Это у него терапия такая, он после уборки спокойный становится и тихий.       Ебанутый он на всю свою светловолосую головку.       — Нихуя себе, — присвистнул Серый. — Не свезло тебе с брательником.       — Да не, так-то весело с ним, — невольно улыбнулся Паша. — Вот недавно я ржал, пиздец. Он короче полез шкафчик в ванной протирать и переебался с табуретки на унитаз. Я домой прихожу, а он сидит весь несчастный, с финишем на пол-лица, колени разбил, с носа капает, рыдает и унитаз оттирает. Еле оторвал его от этого унитаза, в травму свозил, чтобы проверить, не сломал ли чё.       Паша невольно заулыбался, вспомнив эту картину. Он сначала перепугался до усрачки, что с Леркой кто-то что-то сделал… То самое, о чем Паша всегда… Переживал. Но потом, выяснив про табуретку, начал смеяться, потому что видон Леркиной помятой мордашки был уморителен. Боевой домоуборщик проиграл битву с унитазом.       — Мда-а-а-а, ебанутый он, конечно, — протянул Серега и как-то странно на него посмотрел.       — Ну, есть такое, зато не скучно, — снова заулыбался Паша, вспомнив, как Лерка исполнял недавно на кухне. Чёт у него в башке стрельнуло опять, и он решил напечь гору драников. Готовка его тоже успокаивала, а он тогда был нервный из-за того, что препод по Логике его донимал. Нахуярил целый пятилитровый тазик. Паша пытался его остановить, но куда там. В общем, потом поехали они с этими драниками до ближайшего приюта для бездомных. А то пропали бы.       Лерка был весь в засохшем тесте из картошки, даже в волосы попало, и, размахивая большой ложкой, с чувством вещал о драничной революции, которую он совершит, улучшив рецепт тертым кабачком и луком. Революции не случилось, оказалось, что классический рецепт драников — самый удачный, но Лерка уже получил дозу дофамина и нихуя не расстроился.       Так и жили. Каждый день что-то новенькое.       Вот поэтому Паша и считал его пришельцем с другой планеты. Лерка вообще был не от мира сего, так что показывать его корешам с техникума… Нет уж, обойдутся. Вдруг чего…       Спустя полчаса Лерка всё же соизволил ответить. Вот бывало у него такое сучье настроение, когда он специально игнорировал все сообщения.       «Ладно, только заедь потом купи домой два килограмма яблок, суперклей, соду и из машины захвати газовую горелку, которая у тебя в багажнике валяется».       Паша прихуел с такого набора, но совершенно не удивился.       «А мне надо спрашивать, нахуя?» — написал он.       «Препод по Логике не принял мой реферат. Я буду делать шарлотку».       Паша заржал, ощущая какую-то странную щекотку под ребрами. Как будто там воздушный шарик застрял.       «А суперклей нахуя?»       «А это Валентину Ивановичу в портфель. Чтобы все его ведомости слиплись нахрен. Козел!» — пояснил Лерка, и Паша снова засмеялся.       Ну заеба же!       «Надеюсь, горелка для шарлотки, а то тебе в тюрячку нельзя».       Лерка отправил смайлик с дьяволенком и замолчал.       В целом-то он был безобидным, только тявкал вечно, но членовредительством не занимался, так что Паша был спокоен. В тюрьму Лерке нельзя категорически, его же там… Даже представлять страшно. С этими его тоненькими ручками и стройными ножками, с этими глазками-волосами-сладкойжопкой…       «Ой, бля! — смутился Паша про себя. — С каких это пор сладкая жопка-то стала, чë за пидорские мысли, фу!»       Но если совсем уж честно… То да, жопа у него была сладкой-пресладкой, такой, что так бы и сжал…       «Совсем ебнулся? — возмутился внутренний голос. — Нельзя так, это же пидорасня!»              Ну, пидорасня, да. А чë поделать? Лерка когда перед ним в своих коротеньких лососёвых шортиках крутился-наклонялся-мимопроплывал, у Паши лицо гореть начинало, и взгляд так и лип к его круглым ягодицам, обтянутым тонкой трикотажной тканью. Он-то уже видел, успел посмотреть, что кожа там у него такая же гладенькая, как и везде: без волос, мягкая, белая, как молоко.       Никто ж не узнает, что у него такие мысли ебанутые и пидорские. А значит, и не пидор он никакой.              — Так чё, сегодня поедешь на сходку в парк? Там Тарас новый сабвуфер заебенил, говорит, что стекло приходится проклеивать, чтобы не выпало нахуй.       Точно. Паша совсем забыл, что сегодня сходка клуба автозвукеров. Поехать нужно было, чтобы связи наладить, но Лерка… Он же будет исполнять со своей шарлоткой весь вечер. Да и с горелкой его наедине оставлять никак нельзя. Стопудово подпалит или себя, или хату. Ручки-то у него из той самой красивой жопы растут.       — Не, сегодня не могу, дела, — ответил он, смирившись со своей мягкотелостью.       Если дело касалось Лерки, Паша превращался в каблука. Такой вот здоровенный ста девяносто сантиметровый каблук из Лобнянки.       Два месяца назад он был рядовым Соколовым с позывным Сокол, который дембельнулся и пустился в отрыв из алкоголя и секса. Пил, трахался, снова пил, трахался, снова пил.       Теперь же он — Пашенька, ведет трезвый образ жизни, по расписанию забирает Лерку из универа, носит за ним тяжелые пакеты, в клювике приносит ему еду и подсовывает деньги, чтобы тот совсем с голоду не загнулся, чтобы на такси ездил или чтобы купил себе новую футболочку-рубашку-брючки, которые он так обожал менять.       И что с ним происходит, блять, такое?       Надо бабу подцепить, чтобы избавиться от… недотраха. Да, это просто недотрах, а не пидорство. Ему же как раз пишет какая-то деваха с бухгалтерского учёта, вот с ней и надо замутить.       Но не сейчас. Сейчас надо ехать за яблоками и содой.

***

      Домой Паша вернулся под вечер, заебанный и с пакетом яблок.       В занюханной старой хрущевке вкусно пахло окрошкой, прям такой ядреной, на квасе, с зеленью и хреном, и Паша голодно облизнулся, потянувшись на кухню, как зомби.       Чего у Лерки было не отнять — так это умения вкусно приготовить любую фигню. Вот даже окрошку! Ну чë там: колбасу, овощи покрошил, квасом залил, и всё. А нет, Леркина окрошка получалась такой вкусной, что Паша мог один пятилитровую кастрюлю прикончить за день.       — Явился, автоманьяк лобнянский! — воскликнул Лерка, смерив его странным взглядом. — Давай ешь быстрее, у тебя же сегодня сборище это ваше автопердильное!       — Да там погодка чëт испортилась, отменили всё, — соврал Паша, с вожделением нюхая окрошку в кастрюле. — А с чего такой праздник? На улице не жарко, а ты — окрошку…       Были у Лерки заебы, не имеющие никакой логики.       Окрошку — только в жару. На завтрак нельзя есть то, чем ужинал. Пельмени из супермаркета — это не пельмени, а предательство человечества. И далее по списку.       — Потому что бесит всё! — воскликнул тот драматично. — Препод этот совсем офигел, логика ему моя не нравится, говорит на шизу провериться! Нет у меня шизы, это он просто тупой и не понимает полета мысли творческой единицы в этом грязном и жестоком мире…       Паша помыл руки под его очередной театральный монолог, навалил себе в огромную тарелку окрошки и уселся за стол. Настроение резко улетело куда-то вверх, и даже усталость отступила.       Он наслаждался вкуснейшей окрошкой и безотрывно наблюдал за Леркой, который всё пиздел и пиздел про несправедливость.       Снова в этих своих шортиках коротких лососёвых, в белой футболке с какой-то английской надписью, в розовых пушистых тапочках-кроликах. Агрессивно месит тесто, размахивая руками время от времени, мукой перемазался до самых худеньких бедер. Такой весь Лерка-Лерка, ебнешься просто.       — Я говорю, что работаю до семи, не могу прийти на консультацию в другой корпус, а он такой: «Ну тогда это ваши проблемы. Захотите сдать — приезжайте ко мне домой!» Нет, ну не козёл?       Паша подозревал, что Лерка специально эти тапки и шорты купил. Потому что раньше в его гардеробе ничего розового не было. Но когда он узнал, что Паша против пидорства, то стал упорно выкидывать что-то этакое. Стопудово издевался, гаденыш, довести хотел. Но Пашке было…       Единственное, что его злило и ввергало в шок, это то, что розовый цвет Лерке очень шел, как и шорты, как и тапки, и в таком виде он был…       Угрозой он был. Оружием массового поражения нормальных ровных пацанов. Ну как тут, блять, не пялить на ножки эти стройные гладенькие? На сочную, сладкую жопу? А Лерка нихуя не замечает, идиотина. Над ним угроза висит, а он продолжает руками размахивать и про препода своего рассказывать.       А Паша почему-то уже не может удержаться. Всё разглядывает и разглядывает, и глаз оторвать нет никаких сил.       Наверное, потому что сегодня слишком много про него думал, а не из-за пидорства. Ну и недотрах, да. Надо срочно бабу искать. Если Лерка узнает, какие мысли гомосячьи его родственничка посещают… Пиздец.       Паша страшился ему навредить. Очень. И боялся, что кто-то другой это сделает. Ведь если у него внутри всё кипит, когда он рядом, и грязные мысли крутятся на повторе, то и у других пацанов тоже так может быть?       И тут вдруг неприятная мыслишка проползла в закипевшие мозги и разлеглась там, как кошка на хозяйских вещах.       — Слушай, а этот твой препод… — нахмурился Паша, чуть не выронив ложку в тарелку. — Он… Ему сколько лет? Чё ты про него знаешь?       — Что он жирный страшный урод и умрет в одиночестве! — воскликнул Лерка. — Все знают, что он один живет с пятью кошками! Девственник тридцатилетний! Вечно девочкам ставит оценки не глядя, типа «они же все тупенькие, у них логика кривая». А нас с Мишкой дрочит! И противный ещё такой, весь какой-то сальный, мерзкий!       У Паши всё внутри похолодело.       Ну вот, он так и знал, блять! Мерзкий жирный урод, который валит студента и зазывает его к себе домой… Сука, вот как чувствовал, что найдется на Леркин орех какой-нибудь пидрила вонючий!       — И чё, прям адрес сказал, куда приходить? — с самым невинным видом спросил Паша.       — Представь! Он, оказывается, всего в трех улицах от нас живет, в частном секторе, на Алеутской сорок пять, в своем доме! — Лерка подвоха не распознал.       — А фотку покажи, — приказал Паша, сжав кулаки от злости.       Лерка с радостью нашел фото препода на сайте универа, попутно жалуясь, какой же он мерзкий и уродливый, и Паша прям всем нутром ощутил, что его выводы верны. Препод выглядел как типичный маньячелло. Прилизанный, с реденькими волосенками и прыщавой жирной мордой, в очочках и костюме.       — Внатуре урод, — согласился он, сделав вид, что ничего важного не произошло. — Ну ничё, Лерка, ты ж настырный. Сдашь. Только в хату к нему не ходи, мало ли чё у него там. Вон он грязный какой весь.       — Конечно не пойду! Я к ректору пойду, — воинственно потряс кулаком Лерка и вернулся к своему тесту.       Паша спокойно доел окрошку, слушая Леркин треп, а потом сказал, что нужно съездить забрать у Сереги кое-какую детальку. Ну забыл, бывает же.       Переоделся в старые треники и олимпийку, нацепил на голову кепку и поехал на Алеутскую. Внутри кипела едкая злоба и ненависть. Стоило только представить, что этот урод пялил на Лерку и представлял, как будет его… Как будет трахать его сладкую жопку, аж кулаки начинали чесаться. Хотелось расколотить сальную пидорскую ебучку и засунуть в жирную сраку арматуру. Ибо нехуй.       Мать всегда ругалась, что он слишком вспыльчивый, весь в деда пошел: чуть что, сразу пиздит, не раздумывая. А как тут удержаться, когда мысли одна другой страшнее? А чё, если этот урод следил за Леркой? Представлял всякое? А если собирался напоить и изнасиловать? А если ещё что похуже? Пидоры — они такие.       Лерка, он же такой… Летящий. Нихуя не замечает. Пашка вот на его задницу сколько пялится, а тот ни сном ни духом. Вообще в упор не понимает, что общение у них нихуя не соседское, и что родственники так себя не ведут, и за шаурмой в любое время дня не едут, и через весь город в универ не катаются. Всё ему хиханьки да хаханьки, «вот я Пашу как извожу, вот как смешно».       А у Паши уже кукуха скоро отъедет, нахуй, куда-нибудь в Магадан. Потому что Лерка. Потому что с ебанцой, потому что ножки-глазки-жопкасладкая, потому что заеба грешная и неуклюжая идиотина. Паша не пидор, ни разу! Но вот… Лерка, блять.       На эмоциях он быстро добрался до нужного адреса и припарковал тачку через три дома на обочине.       Халупа препода была старенькой, бревенчатой, вдавленной в землю от времени. Домик явно остался ему от бабки с дедом, потому что на нем всё ещё висели перекошенные голубые ставни. Паша надвинул на лицо кепку, зашел в старую, выкрашенную в белый цвет калитку, отметил про себя, что во дворе срачельник и повсюду валяется старый хлам.       Такие свиньи Пашку сразу настораживали. Ну ёпт, ты ж тут живешь! Ну приведи ты двор в порядок, выкинь хлам ненужный!       Он громко постучал в дверь веранды и принялся ждать, встав так, чтобы из окна его не было видно.       — Кто? — раздался противный, какой-то манерный голос спустя пять минут.       — Газовая служба. На соседнем участке утечка, проверяем вот, — пробасил Паша. В деревне такое всегда прокатывало.       — Что, опять? Да вы вообще криворукие? — дверь распахнулась, явив взору низенького толстого мужика в махровом синем халате. Его поросячьи глазки расширились, когда он увидел Пашу.       Да, на работника газовой службы Паша не походил: здоровенный мускулистый пацан в спортивках и кепке — это не тот типаж коммунальщика, который ожидаешь увидеть у себя на крыльце в сумерках.       — Здрасть, — Паша протянул руку и вытащил его за воротник на крыльцо. Потому что если не переступил порог — это не проникновение в дом. — Так ты у нас, значит, Валентин Какойтович, препод логики?       — Я всё отдам, клянусь! — сходу начал умолять этот придурок, и по лицу было видно, что он пересрался до трясучки.       Пашка сразу распознал этот типаж ссыкуна, ещё по фото и рассказам Валерки. Таких додиков в школе все обычно чмырили, и они вырастали озлобленными. Отрывались потом на других, более слабых или зависимых от них. Потому что в своё время не хватило духу дать отпор.       — Чё ты отдавать собрался? — рыкнул Паша, приподнял его тушу над землей и встряхнул, что было непросто, потому что весил тот больше сотни.       — Деньги! Деньги все отдам, и технику! — прорыдал уебан. — Забирайте всё, что хотите!       — Ты думаешь, я тебя грабить собрался? — хохотнул Паша и пихнул его спиной на закрывшуюся дверь веранды, чтобы ручка в поясницу впивалась. — Я тут по другому вопросу, пидрила. Про делишки твои узнал. С пацанами мелкими.       Простейшая манипуляция сработала. Уебан побледнел ещё сильнее, все краски схлынули с его лица, и оно искривилось от ужаса. Херовый из него препод логики, раз не понял, что это была просто наебка.       — Я не… — залепетал он высоким голосом. — Я не… Они совершеннолетние! Я же никого силой не…       — Да ты чё? — Паша хищно оскалился, нависая над ним сверху, вторгаясь в личное пространство, чтобы окончательно выбить из колеи. — А шантаж — это нихуя не принуждение?       — Они сами, сами! — уебан начал пищать, как настоящая крыса. — За оценку! Я ничего не делал силой, ничего!       Паша заметил телефон в его кармане и выхватил его. В целом, ему уже всё было понятно, оставалось только выяснить, были ли у этого уебана планы на Лерку.       — Пароль, — рявкнул он, пихнув телефон в толстые руки.       Препод трясущимися руками ввел длиннющий пароль, надсадно дыша, как будто стометровку пробежал, и Паша забрал его.       В галерее было полно фоток. В основном это были кошки, какие-то сканы документов, но обнаружилось несколько папок по годам. Паша открыл за этот год и сразу заскрипел зубами.       Там был Лерка. На парах, в коридоре у окна, на улице. Сфоткано было издалека, но камера была очень хорошей, поэтому при приближении отчетливо угадывались все эмоции Лерки.       Было там и ещё около десяти пацанов, все такого же, как у Лерки типажа: тощие, изящные, красивые.       От бешенства у Паши снесло крышу.       — Ну, сука, слушай сюда, — он вцепился в редкие волосы на макушке и саданул пидораса об дверь. — Если ты, сука, ещё хоть раз на Марамыгина посмотришь, если ещё хоть раз… хоть на секунду о нем подумаешь, я тебе все кости нахуй переломаю и в лесу закопаю. Понял, уебище жирное? А вот это, — Паша потряс его телефоном. — Я заберу с собой. Будешь рыпаться — весь универ узнает, какой ты пидор-извращенец. Весь город узнает, все на тебя харкать начнут, работать никуда не возьмут, понял, уебок? Нормальные пацаны тебе в жирную сраку бутылку разбитую засунут и заставят себя ебать ей. Уяснил?       — По-понял… — от Пашкиного вкрадчивого угрожающего тона он аж присел, по прыщавым щекам потекли слезы.       — Хорошо, что понял, — зловеще улыбнулся Паша, отпуская своё бешенство. — А теперь пошли в дом. Обещаю, по лицу бить не буду, но после такого тебе понадобится отпуск.       И он втолкнул всхлипывающего урода на веранду.       Ему нужно было выплеснуть куда-то свою злость и преподать преподу урок: грязные шантажисты, заставляющие студентов заниматься с ними сексом за зачет, будут харкать кровью и срать кишками. Особенно если они тронут Лерку.

***

      Домой он вернулся через час, тщательно оттерев чужую кровь влажными салфетками в машине.       Препод как следует получил по почкам, но ломать ему Паша ничего не стал, потому что для Лерки очень важен зачет, а если эта гнида попадет в больницу, зачет перенесут на неопределенный срок, и у Лерки окончательно полыхнет жопа.       Но ебальник, вопреки обещаниям, всё же разбил — слишком сильно разозлился, когда уебан начал кричать от боли, и сказал, что Валерка сам напрашивался на то, чтобы его выебали, и что не виноват ни в чем.       Видал Паша таких в армейке. Отпиздил одного даже. Это был дембель, который травил перед ними байки, тогда ещё перед духами зелеными. Хвастался, что выебал вдову из соседней деревни, потому что она сама напрашивалась, строила из себя недотрогу.       По факту он её изнасиловал. И Паша вызверился. Поймал втихую и отхуярил так, что тот в госпиталь уехал. Никаких разборок не было, потому что дембель зассал, что Пашка сдаст его, а вдова подтвердит факт изнасилования.       Естественно, никому об этом рассказывать он не собирался. Но пиздил всех, у кого возникали мысли: «да она или он просто выебывается, сама нарывается, чтобы выебали». Таких учить нужно было кулаками, раз родаки не справились. Паша и учил.       Поэтому и боялся всегда за Лерку. Он знал, сколько мразей по земле ходит, а Лерка… Он не знал. Непуганый был ещё. Верил, что закон его защитит, что у всех вокруг совесть есть и моральные принципы, мозги какие-то… Идиотина наивная.       Паша вернулся как раз к тому моменту, как Валера достал шарлотку из духовки и вертел в руках горелку и банку с сахаром.       — Бля, дай лучше я! — воскликнул он сразу с порога, кидаясь на кухню. — Ты ж подпалишь нам тут всё.       Валера поднял на него взгляд голубых-голубых глазок, поморгал светлыми ресницами, и Паша ощутил, как его буквально фурой сбивает с ног и размазывает по дороге.       Ну как такому чуду можно хотеть причинить вред? Он же не от мира сего. Он же… такой беззащитный. Красивый весь, с макушки до маленьких пальцев на ногах. Чистый какой-то, хоть и ебнутый, и стервозный, как сто баб сразу.       — Я умею пользоваться горелкой, — заявил он с апломбом. — Я же тоже в деревне вырос, Пашенька! Ты меня обесцениваешь, газлайтер лобнянский!       И Паша вдруг улыбнулся, потому что… Да хули врать самому себе-то.       Ему нравилось жить с этой поварёхой дёгтя. Ему пиздец как нравились его исполнения, творческая натура, размышления о тленности бытия и стервозность.       Раньше он как будто в подвале жил, что-то там себе думал, вертелся, как мог, катился по жизни, как оторванное колесо. А теперь вот… Как в сказку попал. Яркую такую, комедийную, безумную. И так в этой сказке хорошо, что любой, кто попытается её испортить, будет уничтожен.       «Веди себя как обычно, — сказал он напоследок скулящему от боли преподу. — Валера не должен узнать, что я тут был, иначе ты, гнида ебаная, очень сильно пожалеешь об этом. Придирайся, как обычно, но зачеты ставь. И если я узнаю, что ты ещё хоть раз кого-то шантажом заманиваешь к себе в крысиную нору — отрежу твой прыщ под корень, усёк?»       Валера не должен знать, что Паша сделал. Он такого не одобряет. Начал бы ныть, что нужно отнести доказательства ментам, пусть разбираются…       Ага. Ну уволили бы этого упыря. Никакой статьи не дали бы. Он бы потом переехал спокойненько и снова в универ. И снова за старое. Это ж не фильм, а жизнь. Такие гниды всегда хорошо устраиваются, если их не прижать по-нормальному, по-пацански. А теперь он всю жизнь ссаться будет от страха, зная, где его телефон. Такое ссыкло больше не рискнет.       — Я не обесцениваю, я пытаюсь спасти нас от ебаного пожара, — улыбнулся ему Паша и, не удержавшись, заправил выбившийся из хвоста светлый локон за ухо. Его грубые большие пальцы рядом с белым Леркиным оттопыренным ушком смотрелись как клешни монстра.       — Ну ладно, мне просто не хочется обжечься, — уступил тот, хитро улыбаясь. — Вот, смотри, надо сахар на яблоках подпалить, карамелизировать их, понял? Только не сожги, пироман лобнянский!       И Паша послушно взялся херачить горелкой по яблокам в сахаре.       Пидорские мысли отступили после случившегося, и он немного успокоился. Лерке ничего не угрожает, а сам он… Он справится. Он никогда Лерку не обидит. Потому что Лерка такой один на всем свете, и Паша будет его защищать. Но только как родственник, а не пидор какой. Потому что он точно не пидор.