между нами

всё напоминает о тебе

а ты нигде

остался мир который вместе видел нас

в последний раз

комната с балконом и окном

светла сейчас

чиста как день который вместе видел нас

в последний раз

дазай осаму и федор достоевский относительно продолжительное количество времени являются врагами. их организации противостоят друг другу, равносильно тому, как подчиненные и коллеги осаму противостоят подчиненным и коллегам федора. у них у самих личная войнушка похлеще всего того, что когда-либо происходило. у них — война разума, война интеллекта, война ума. у них — шахматная партия, где фигурами являются живые люди. и дазай играет белыми, делая свои шаги первым и продумывая все до мельчайших деталей. и достоевский играет черными, делая свои шаги вторым, после осаму, продумывая все свои шаги до мельчайших деталей и разгадывая тактику и стратегию своего оппонента. они — враги. но разве враги не могут быть... любовниками? знаете, какая страсть может возникать между людьми, которые настолько часто стараются и пытаются преодолевать друг друга? и дазая все еще беспокоит — какая способность у федора достоевского? можно даже сказать, что все, что между ними происходит — исключительно ради выгоды и пользы детективному агентству. а агенство медлит. они все полагаются на осаму — у того какие-то свои собственные планы, какие-то собственные мысли и собственная стратегия, в которую он никого не посвещает. он только многозначительно смотрит на куникиду, играя перед ним глазками и спокойно, с легкой искрой произнося, что у него все идет по плану. а дазай всегда так говорит, даже когда все идет очень сильно не по плану. даже когда плана нет. но осаму точно знает — способность федора с тем, чтобы людей прикосновением убивать, никак с самим достоевским то и не связана. а может это только на шатена не действует — какой дазай к черту человек? а может, достоевский и просто напросто свою способность контролировать может — вот, осаму рядом находится, касается его, а не умирает никак. потому что федор понимает, что ему нужно. понимает и не дает. а может это дазай его способность "выключает", а брюнет ничего контролировать не может, равносильно, как и шатен. дело только в одном — дазай все никак не умирает. ни от своих рук, ни от чужих — шанс помереть есть только от асфиксии в постели с достоевским, но и там риск маловат, когда как этот русский дьявол, блять, боиться случайно насмерть придушить осаму. и достоевский в этой постели, в этой комнате и в этой квартире — он вообще не такой, каким показывает себя на поле боя. достоевский — мягкий, он бледный и холодный. у достоевского руки затекают поразительно быстро, поэтому в постели чаще всего запястья связывают дазаю. достоевский, как оказывается, сентиментальный и эмпатичный. дазай тоже эмпатичный, но он никак не сентиментальный — не в его стиле, не в его обязанностях, не в его желаниях. и они по прежнему враги — их организации противостоят друг другу, их мнения не сходятся и никогда не сойдутся. враги, которые на поле боя ими и остаются, и никакие личные отношения тут мешать не могут — в их случае личных отношениях банально и быть не может, потому что все, что между ними было, есть и будет, все это максимально недолговечно. все это будет продолжаться до тех пор, пока кто-то из них не умрет.

***

и в последнюю их встречу — тогда, когда обе главы организаций поражены способностью пушкина, — уже лежа на кровати, укрывшись одеялом, дазай наблюдал за федором. у достоевского глупые привычки — по типу того, чтобы маленько разговаривать с самим собой; по типу того, чтобы кусать внутреннюю сторону губы; по типу того, чтобы встряхивать головой, дабы челка спала на лицо и скрыла его; по типу того, чтобы босиком ходить по квартире; по типу того, чтобы глаза свои фиолетовые прикрывать и слегка закатывать, когда осаму очередную чушь говорит. у достоевского глупых привычек — много. у дазая их куда больше, и они еще глупее, но федор молчит, а шатен и не просит, чтобы на эти привычки обращали внимание. они не клянутся в верности друг другу. оба знают, что это крайне бессмысленно. оба знают, что дазай совершенно не верный, чтобы клясться в чем-то подобном. оба знают, что у достоевского свои планы и отрекаться от них он не собирается. и в последнюю их встречу — тогда, в практически пустой квартире — от магнитофона раздаются приятные звуки какой-то русской песни, которую федор в последнее время часто слушает. он измеряет шагами комнату, вечно что-то переставляя и протирая листочки комнатных растений на подоконнике, слегка пританцовывая и тихоненько подпевая песне. голос у брюнета спокойный, мягкий и тихий — он приятно воспринимается слухом, а глазам приятно от сложившейся картины. дазай русский не знает, не понимает, но слова, которые произносит и пропевает достоевский — осаму их не знает, но только и может лежать, уперевшись головой с вьющимися прядями в стенку, и подслушивать. федор перестановку свою заканчивает, возвращаясь на кровать к любовнику — они вяло целуются, а осаму зарывается пальцами в шелковистые волосы парня. федор достоевский — самый настоящий дьявол, высасывающий из дазая все его силы. они занимаются сексом еще раз, после тихонько обсуждая все подряд, что не касалось бы происходящего в городе и не касалось бы их работы. не касалось бы того, что происходит с ними на поле боя. и в эту последнюю встречу — когда луна освещала их лица из приоткрытого шторами окна, когда звезды уже виднелись на небосводе — именно сейчас, прекрасно и без слов понимая, что будет дальше, осаму уходил из этой квартиры, осознавая, что был здесь в последний раз.

***

они не клялись друг другу в верности н и к о г д а по этой причине и травмы дазая были о ч е в и д н ы но все равно, как-то хотелось надеяться, что они смогут обойтись и без этого. федора достоевского ловят и отправляют в эту чертову французскую тюрьму — мерсо. и за исключением некоторых вещей все практически нормально. а потом осаму дазай сам попадает в эту самую французскую тюрьму. и там они и сталкиваются. после того, как в осаму в переулке выстрелил снайпер из команды достоевского, они ни разу не виделись лично, помимо той встречи в кафе. да и не особо таки кому-то хотелось видеться. да и не особо таки у них были возможности. дазаю думается, что с федором классный секс — достоевский раскрывается в процессе, а внутренние стенки соблазнительно сжимаются. дазаю думается, что с федором было классно проводить время — они вместе сидели и лежали, общались и наблюдали друг за другом. дазаю думается, что с федором было уютно. достоевскому же думается, что превыше его планов в жизни и быть ничего не могло. достоевскому думается, что у дазая осаму почти получилось затмить все то, что он так тщательно и долго планировал. почти. и вот теперь они сидят здесь — в этих непонятных, на половину прозрачных шарах, на против друг друга и им ничего не остается, кроме как разговаривать и развлекать друг друга собственным присутствием. они все еще играют в шахматы — уже не живыми людьми, хотя учитывая все, что происходит во внешнем мире, скорее всего, — все еще живыми людьми. они спят, читают, играют и прожигают друг друга взглядами. федор эмпатичный и он прекрасно понимает все то, что ощущает и чувствует дазай. — ты обижен? осаму, как ему кажется, долго не отвечает, но это, скорее, из вредности. на деле же он не выдерживает и десяти минут. — с чего ты взял? и брови темные хмурит, устремляя карий взгляд в соседнюю "камеру". у достоевского, однако, выдержка намного больше, нежели чем у собеседника. отвечает он только спустя минут двадцать, когда сам осаму уже и несколько раз успел забыть о начавшемся диалоге. — кажется, я это чувствую. дазай не выдерживает — взрывается. подрывается со своей кровати, начиная изменять шагами пространство, да только и делая, что бухтя себе под нос слишком громко. это выглядит максимально контрастно по сравнению со спокойным достоевским, умиротворенно читающим книгу. это выглядит именно так. но дазай, вообще-то, тоже эмпатичный. а еще внимательный, и поэтому прекрасно видит, как федор делает типичный для себя жест, типичную для себя привычку — встряхивает головою, чтобы прядки темной челки упали на лицо, прикрывая глаза. — интересно, конечно! а не подскажешь, что же ты чувствовал, когда приказывал одному из снайперов своей компашки выстрелить в меня? — не веди себя, как ребенок. — книжка захлопывается прямо перед лицом федора, а челка от небольшого образовавшегося ветерка подлетает, мгновенно после возвращаясь на место, — ты же знаешь, что это ничего не значило. — под "это" — ты имеешь ввиду все наши совместные вечера или попытку моего убийства? — жизненно-важные органы не были задеты. осаму застывает от этого, прекращая свои бессмысленные хождения. он смотрит на федора ненавистным взглядом, в котором нет ни капли той теплоты, что была неделями ранее. дальше шатен ничего не отвечает, хотя на самом деле, очень сильно хочется. у дазая слабая сила воли, а не терпеливости еще больше, но он старается сдерживаться, дабы показать собеседнику, что он, вообще-то, не ребенок. они ночуют тогда, — хотя откуда им знать, что сейчас ночь? — а на следующий день все становится типичным и привычным. обсуждают что-то за завтраком, не прибегая к той теме, из-за которой споткнулись ранее. но скованность достоевского видна и, кажется, теперь свободнее чувствовать себя у него не получится. но осаму сам возвращается к этому, впервые за долгое время будучи действительно серьезным. — для тебя действительно это все ничего не значило? и молчание в ответ значит очень многое.

***

в их ту, последнюю встречу, когда они оба были утомлены компанией друг друга; когда в квартире был легкий беспорядок из-за достоевского, резко решившего сделать небольшую перестановку; когда виниловая пластинка в магнитофоне воспроизводила музыку; и когда они в последний раз так общались друг с другом. в их действительно последнюю встречу прохладный ветер франции обдумывал лицо дазая, на небе ярко светила полная луна, а рядышком светилось еще несколько личностей. чуя, притворяясь вампиром, настолько вжился в роль, что клыки буквально вклеились в его зубы. с тихими то японскими, то французскими, то еще какими-то, матами, накахара старался отклеить накладные зубы. николай, ошиваясь рядом с разбившемся вертолетом, о чем-то по птичьи нелепо щебетал, то натягивая клоунскую улыбку на лицо, то тут же мгновенно ее стягивая. наверное, единственный, пожалуй, кто действительно чувствовал себя ватным — был дазай. именно его, на удивление, одолело сильное чувство меланхолии. именно его. от смерти федора достоевского. он практически и не помнит, как снова оказался внутри помещения, находясь рядом с чуей и сигмой. все как в тумане. гоголь ушел куда-то, так и не попадаясь им на глаза. разбившейся и на половину сгоревший вертолет так и лежал у площади возле тюрьмы. мыслей в голове было слишком большое количество, чтобы действительно разумно ими распоряжаться. больше всего осаму думал над собственной обидой, из-за которой поговорить с достоевским нормально так и не получились. он мало о чем думает, когда срывается на бег с больной ногой, снова отправляясь к вертолету. накахара смотрит ему вслед как на придурка, что, впрочем, навевает на ностальгию, но сейчас об этом думать и не стоит. он правда старается действовать быстро и складно, дабы лишний раз не терять такое ценное сейчас время. под вертолетом, к неудивлению дазая и гневу накахары, федора достоевского, как такого, не оказывается. они понимают всю тревожность ситуации, но никак не могут повлиять на нее именно сейчас. они сидят под темным небом, каждый думая о своем. и если в рыжей голове чуи мелькают мысли о неудачно выполненной (а выполненной ли вообще?) миссии, то осаму думает о совершенно не нужных сейчас вещах. в ту, их самую последнюю встречу, в глазах у федора достоевского был азартный блеск в фиолетовой радужке. тогда между ними уже было н и ч е г о в ту, их просто последнюю встречу, в глазах, в голосе, в движениях и в целом в виде самого федора достоевского, был трепет и вовлеченность. была ласка и уют. тогда между ними тоже было н и ч е г о

время пройдёт, и ты забудешь всё, что было

с тобою у нас

с тобою у нас

нет, я не жду тебя, но знай, что я любила

в последний раз