Сравнять с землёй

      Все мы хоть раз слышали, что история не терпит сослагательного наклонения. Что произошло, то произошло — без фантазий и домыслов. Ведь «если бы, да кабы, да выросли во рту грибы…» В любом случае, мы никогда не узнаем, что было бы поступи личность иначе — слишком много неучтенных факторов. Однако есть фандом, есть мультивселенная, значит, есть и альтернативные исходы...

1.

      Блицкриг — план молниеносной войны, предполагающий захват СССР вермахтом за три-четыре месяца.        28 июня 1941 — взят Минск.       1 июля 1941 — оставлена Рига.       9 июля 1941 — пал Псков.       23 июля 1941 — пала Брестская крепость.       «Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!»       С 10 июля 1941 по 10 сентября 1941 — Смоленское сражение.       8 сентября 1941 — сомкнулось кольцо блокады Ленинграда.       19 сентября 1941 — пал Киев.       С 5 августа 1941 по 16 октября 1941 — оборона Одессы.       Упорная оборона РККА в первое военное лето задержала продвижение вермахта, но стремительное наступление нацистских войск не остановилось.       К декабрю сорок первого враг уже был на подходе к Москве. В городе введено осадное положение. Новости с фронта неутешительные.       В бомбоубежище, оборудованном под кабинет Верховного главнокомандующего, находилось двое мужчин. Снаружи слышался грохот разрыва снарядов, работала ПВО. Тусклая лампа освещала важные документы и письма от командующих фронтов. Раздался типичный взрыв. — Аэростат. Хоть бы немцев самолет упал, — сказал мужчина с косматыми бровями и усами, а также с чёрными, как болото, глазами.       — Не хоть бы, а точно, товарищ Сталин. Неуверенность в Победе только отдаляет ее от нас, — ультимативно заявил коротко стриженный юноша, блондин, с алыми глазами.       — Комментарий ваш был необязателен, Михаил Юрьевич, — хмуро ответил Сталин.       — Я что-то не так сказал? — не поняло воплощение Москвы.       — Нет. Вы правы, — он сделал паузу. — Только помимо слепой ярости должна присутствовать и рациональность. Наличие угрозы уже делает вероятность неблагоприятного события возможным. Если бы угрозы не существовало, мы бы не перенесли госаппарат в Куйбышев. Не начали бы стягивание сил с Востока.        — Вы сомневаетесь в нашей победе? — возмутился Московский.       — Мои чувства и сомнения — не главное сейчас, — раздражённо ответил Сталин. — Я лишь вижу, что в городе осадное положение. Я вижу потери… Эти ублюдки издеваются над нашими гражданами, они несут только чудовищную смерть. Скольких они уже сожгли и повесили, а? Сейчас вся Москва в противотанковых проволоках, ограждениях, над городом аэростаты, поднятые так высоко, насколько это даже невозможно было, — он повысил голос. — Они уже в тридцати километрах от столицы, Московский! Ты думаешь, что я отчаялся?!       — Если считаете, что мы можем проиграть, то да — вы отчаялись. Москва не сдастся, — Московский был уверен.       — Понятное дело, что не будет сдана. Ты-то точно не сдашься…       — Вы сомневаетесь на мой счет?       — Нет, — скупо ответил лидер СССР.       — Тогда почему готовите Куйбышев в качестве запасной столицы? — возмутился Московский, а Сталин промолчал. — Вы предаёте веру в победу советского народа? Или вы прогнулись под идеологию фрицев, что так отчаянно дрожите?!       — Следи за языком, — гневно бросил Верховный главнокомандующий. — Ты думаешь, мне легко было от того, что наши солдаты прямо с парада Великой октябрьской революции идут на фронт? Ты думаешь, всё так просто? Ты думаешь одним только желанием и верой можно победить?! — Иосиф Виссарионович сделал паузу. — Не спорю: дух и вера важны. Они заставляют мертвых подниматься и идти снова в бой. Я, как никто другой, понимаю, какое огромное значение для советского человека имеет Москва. Если она…       — Город не падёт! — констатировал факт Московский.       — Не падет, не падет. Мы не можем этого допустить, ведь тогда граждане поддадуться отчаянию… Непобедимая нацистская армия заставит их бежать. Будет сложно замотивировать людей после этого снова.        Сталин посмотрел на воплощение столицы социалистического государства: высокий, коротко стриженный, патриот... но красноглазый.        — Московский, ты не сдашься. Я в этом уверен... но наверное настал момент раскрыть часть карт, — Московский яростно и недоуменно посмотрел на изменившегося в лице Сталина. — Знаешь, товарищ Ленин был прав: нас постараются уничтожить. Всё, что мы строили, вся наша идеология вечно будет бороться против капитализма... И наше новое коммунистической государство в течение двадцати лет попытаются сломать. За это время мы многое изменили: провели электрификацию, нарастили экономику, во многом благодаря стахановцам — одним словом, сделали огромный шаг вперёд!        — К чему вы ведёте?        Сталин замолчал. Он задумался, но потом ответил:        — В конце концов, мы изменили людей, изменили их жизнь и мышление. Мы изменили города, но в большей мере тебя, Михаил. (Московский вновь сурово посмотрел с вопросом). Я не знаю, осознаешь ты это или нет, но ты стал фанатиком. Фанатизм мешает видеть картину под полным углом. Мы сделали тебя таким, и это тот момент, когда я должен перед тобой извиниться. Нет, не перед городом, а перед тобой. Думаешь, я не понимаю, отчего у столиц красные глаза? Ты моя ненависть и счастье одновременно. Города — заложники людских идей. Насильно изменили твоё мышление... Мне всегда хотелось, чтобы ты следовал нашей миссии (великая пролетарская революция, мировой коммунизм) самостоятельно. Чтобы ты принял эту идею сам. Отсюда и ненависть, что я вижу, как тебя заставили и ты даже не осознаёшь. Но вместе с тем я рад, чего мы добились... Жаль, что ты не смог разделить вместе с нами идеологию коммунизма. Хотя кому какое дело до воплощений городов? Они никогда не противостоят сами себе же, не идут против своей власти. Они удобны — ради защиты города сделают всё возможное и невозможное. Однако, воплощения также бесполезны и беспомощны. Они зависят от людей, населяющих их город. Как только власть и жители поменяются, город сам перестроит своё мышление. Из него нельзя сделать бомбу замедленного действия... Но вы живые. Только заложники идей, — лидер Советского Союза закурил. — Но знаешь, я хочу взять с тебя слово.        — Смотря какое.       — Будь всегда верен только советскому народу. Не меняй личность. Ни на секунду не прекращай ненавидеть нацизм. Сделай всё, чтобы люди получи лучший мир.        — Это такие шутки, товарищ Сталин? Вы обвиняете меня в том, что я могу переметнуться на сторону врага!        — Я не знаю, что стало с воплощениями, чьи города были сданы, но я достаточно изучил их. (Будет сказать честнее, прочитал). Если случится непоправимое, я буду ненавидеть тебя, Москва, за то, что раскрыл многие государственные тайны.        — Я не сдам! — рявкнул Московский.        — Ты не знаешь! Поэтому, чтоб тебя совесть, если останется, мучила, обещай!       — Город не... агрх, да черт с вами! Я буду бороться с нацистами, несмотря ни на что!        — А ещё?       — Спасу советский народ!        — Смотри, не подведи, Московский.        — Обижаете, — угрюмо процедил Московский.        Сталин оставался в Москве до последнего. Немцы вошли в город. Бои шли за каждый дом. Вскоре стянулись немецкие силы от Ленинграда, и Москва была взята.        Столицей Союза Советских Социалистических Республик стал город Куйбышев. 

***

      Здесь не пели птицы, не росли деревья — всё было в воронках, смоге от пожаров того, что ещё можно было жечь, и разрушено. Немецкий план "Тайфун" прошёл успешно. После сокрушительной победы вермахта под Москвой часть группы армий "Центр" отправилась на северное направление. Ожесточённые бои прошли на Волховском направлении. Кольцо блокады стало жирнее. Волхов взят. Совместно с финскими войсками Ленинград подвергся более яростному обстрелу и бомбардировкам. Прорвана оборона. Фашисты вошли в Ленинград. Вскоре пал Ораниенбаумский плацдарм. Кронштадт стёрт в порошок.        А на южном направлении в марте сорок второго творился Ад.       Всё было мертво на Пулковских высотах. Берхард Шпрее в почти новой нацистской форме докуривал вторую сигарету, когда военный автомобиль наконец прибыл. Из транспортного средства вылезли трое немецких военных.       — Чего так долго-то? — недовольно спросил голубоглазый блондин, туша бычок о коричневую землю.       — Просим простить, обергруппенфюрер, — как один сказали они и полезли в багажник.        Они подхватили тело военнопленного в потертой советской форме, с уже засохшей кровью на одежде и когда-то бывших светлыми волосами. Ныне они походили на щепки. Щетина никак не украшала его.  Трое немцев подхватили пленного, вытолкали из автомобиля и пинками дотащили его до сырой земли прямо недалеко от герра Шпрее. В марте ещё было холодно, оттого нечто напоминающее форму выглядело особо убого на фоне зимней формы солдат вермахта. Обергруппенфюрер жестом приказал подчинённым стоять рядом и, наконец, поднялся с переносной скамейки, которая стояла рядом со столом офицерского состава вермахта.       — Сколько лет, сколько зим, Michael! — по-приятельски протянул Берлин, смотря сверху вниз на Московского, стоявшего на коленях и бывшего со скрученными за спиной руками. — Ну что же ты молчишь?! С самого же декабря не виделись!       Послышался удар. Это Берлин вломил сапогом по челюсти Московского. У Михаила на лице образовалась очередная гематома и разбитая губа.        — Ха, вот и глазки показал, — заметил Берлин, когда Московский гневно зыркнул исподлобья. — Не бесуй! Я же к тебе с хорошими новостями! — фриц подошёл к столу, взял стакан пойла, огрызок сала и подал Московскому. — А точно! Ты же связан. Совсем забыл. Развяжите.        Немец подошёл с ножом, полоснул по запястью, разрезая верёвку. Свежая кровь потекла по ладоням.       — Держи, — повторил Берлин и буквально сунул стакан в руку Московскому, у чьего виска красовался немецкий автомат. Себе Берлин налил вина и сказал: — Ну-с, за победу Германии! — и пригубил алкоголь. — Ты чего не пьёшь?!        Московский, не меняясь в лице, промолчал.        — Тебе язык отрезали? — удивился герр Шпрее и посмотрел на солдат — те, как болванчики, нервно покачали головой. — Говорят, что нет, — снова обратился Берлин к Москве, — обиделся что ли?! Ха! Ну и ну... Не волнуйся ты так, скоро на этой земле будет великая держава Германия! Так что пей.        Московский сжал стакан правой рукой — левая болела, так как сломана. Всё тело болело. Гематомы, кровотечения, синяки. Кажется, даже осталась пуля в левой ноге...        Пойло медленно вылилось на сырую, мёртвую землю.        — Перебьёшься, — хриплым, но твёрдым голосом произнёс Миша.        — А ты у нас с характером, как я погляжу... Странные вы, русские, всё же. Мы вам добро, а вы нам кулаком. Но ответь мне, Michael: почему, смотря на тебя, я чувствую гнев? — спросил Берлин. — Рейх победил тебя, уничтожил, но ты тут... Не поделишься ответом?        Московский молчал.        — Не будет он пить, — заворчал Берлин, — не будет он говорить... Я к тебе со всем сердцем, а ты совсем уважения проявить не можешь.        Фриц наклонился.        — Ты проиграл. Возьми и смирись. Ты жалок. Ты пал. Стоишь тут передо мной на коленях и даже слова вымолвить не можешь. Paris говорил, что в прошлый раз ты был более многословен. О да! Эта французская шлюха так хвасталась при нашей последней встрече. Рассказал, как ты перед ними плясал, ботинки языком натирал! Что ж ты изменился?       Московский не поменялся в лице.        — О, а ещё потом он рассказывал, как твои же люди тебя на костре сжигали. Вот это было зрелище! Почему я этого не вижу? Почему при нём ты на коленях ползал, а у меня ты партизанить вздумал, а? — Берлин выпил ещё. — Четырнадцать попыток бегства, двадцать одна партизанская вылазка и ещё столько же организованных. И это всё на моей территории за два месяца! Постыдился бы!  Ну посмотри на себя, — Шпрее подошёл ближе, — выглядишь, как ничтожество. Как какой-то сын пролетарской проститутки из провинции, где даже языка государственного не знают.        Берлин оглядел пленного. Ничего кроме отвращения перед русским в зеленой форме, с разбитым лицом, сухой кровью на одежде, сломанной рукой, простреленной ногой, он не испытывал.        — Ну ладно ты, — мягко сказал обергруппенфюрер, — не дури, Michael. Найдётся и тебе место, будь уверен. — Берлин наклонился над поверженным. — Давай по-человечески поговорим. Вот тебе не надоело плетью получать, а? Мне вот кажется, что надоело. Ты же знаешь, какой пустяк от тебя требуется, чтобы это прекратилось. Только мы можем помочь тебе. Все твои страдания прекратятся... чт-?       — Мечтай, блядь! — прорычал Московский, когда схватил левой, сломанной рукой за воротник Берлина, а кулаком правой со всей силы врезал тому по морде.        Пока немец не опомнился, Москва повалил его на пустую землю. Воплощение взятого города столицы не смотря ни на что было крепким, хорошо сложенным и высоким. Не прошло и секунды, как Московский обними руками вцепился в шею Шпрее и начал того душить. Лицо обергруппенфюрера порозовело, он попытался скинуть руки пленного со свей шеи, но Москва был силён. Берлин не паниковал, когда его душили. Герр Шпрее хрипло хохотал и высокомерно глядел на зверя над собой. У Московского были красные глаза, но не радужка. Радужка, как у Берлина, голубая, но вот белки… застелило кровью. Словно разъярённый медведь с переломанной лапой, но всё ещё способный держаться на ногах, Москва пытался победить человека, царя природы. Берлину смешно: что за животные ему на охоте попались. Берлин рад побывать в цирке.       Шпрее ржёт, пока его пытаются душить. Это больше злит медведя. Тут подбегают подчинённые и прикладами бьют Московского. Тот не обращает на них внимания, но они всё же умудряются стащить крупного пленного с их начальника.       Берлин медленно чешет шею, неспешно поднимается и надменно смеётся.       — Герр обергруппенфюрер, нам его пристрелить? — спрашивает один немец. Шпрее в одну секунду перестроил своё расслабленное весёлое лицо на полное отвращение.       — А толку-то? — небрежно бросил он, искоса глянул на Московского, которому уже заковали руки в наручники и закрыли за металлическим столбом. — Всю форму идиот испачкал, — он встал и начал отряхиваться, и больше на его лице не проскочило ни единой весёлой нотки.       Шпрее ничего не чувствовал. Эйфории победа над Москвой не принесла. Что было скверно. Хотелось развлечься, а не просто побыть запертым в клетке с сумасшедшеми русскими. Кидаются на них, на людей, словно звери, чьё логово было потревожено. Берлин не понимал их. Берлин хотел эйфории, а чувствовал пока только отвращение. Впрочем, у него был беспроигрышный план, как поднять себе настроение.       — Michael, друг мой, вот скажи: как ты думаешь, много городов нам рассказали стратегически важные данные? — Москва, с разбитым грязным лицом и текущей кровью из носа, снова молчал, злобно глядя на Шпрее. — Я бы мог снова соврать тебе и сказать, что все тебя предали, но не буду... Ни один из них не сказал. Учти это дальше.        Берлин уселся на свою скамейку, налил ещё вина и продолжил:        — С воплощениями городов удобно работать. Пожалуй, это моя любимая часть. Ты знал, что воплощение города будет снова и снова восстанавливаться, пока живы жители и цело хотя бы одно здание? Но при этом всё чувствовать. Их удобно допрашивать — не боишься переборщить. Удобно, согласись? Эти прекрасные создания сначала даже не думали прятаться среди населения, рвались в бой. Мы не злые, Michael, не подумай. Мы просто наказываем провинившихся. Вот если бы они встали на нашу сторону, наказание было бы меньшим… Ладно, я слукавил. Кое-кто всё-таки выдал пару незначительных секретов, решив, что наказание для себя усиливать не стоит. Но это, к сожалению, было только из-за того, что сами жители почуяли это. Остальные — ни в какую. Не хотят идти на сотрудничество. Ты представляешь какие изверги? Ну ты не представляешь особо, тебя мы пока не принимались наказывать, хотя следовало бы. Сколько дней мы тебя брали, а? Ты хоть знаешь, как нам плохо было на этом морозе? У нас танки глохли! Ну ведь нельзя же так с людьми, ты понимаешь… Или нет? Мы же тебя даже не начинали наказывать. Так, просто пожурили слегка. Это разве даёт тебе право обижаться? Не строй из себя ребёнка. Пора повзрослеть.        Берлин вновь посмотрел на Московского и в один момент заметил промелькнувшую грусть, которая за пеленой злобы не сразу была заметна.        — Мы к тебе долго шли, Москва. Разочарован я. Как можно было операцию на три-четыре месяца задержать почти на десять!? Сначала было интересно. Прикинь, мы уже взяли этот ваш город, когда одна крепость месяц держалась! Ты представляешь, какие они некомпетентные. Почему ты не предупредил их, чтобы не усердствовали? Всё равно же прошли к этому… Как его? Хринск?        — Минск, — равнодушно поправил Московский, а Берлин лишь шире улыбнулся.        — Так вот прошли, а крепость эта всё равно потом пала. Жаль, что столько времени на них пришлось выделить. У нас, знаешь ли, казна не резиновая, снаряды беречь надо. Не гостеприимные вы. Так о чём я..? Ах, да. Смотрим: пустырь почти. Думали, что вот уже почти с землёй сровняли, а потом глядим: тело валяется в обломках. Живое. Застрелили сначала, но не сдох. Принесли на базу, оказалось воплощение! Живой, что удивительно! Я думал, что те жалкие два дома ничего уже не значат, а вот он оказывается какой. — Берлин снова посмотрел Московского, но не увидел и не услышал ожидаемого вопроса «что с ним?» — Опережая твой вопрос, «а что с ним?» Я отвечу: «наказан». Ты не подумай, мы не злые. Просто если всех прощать, то однажды прощёная бешеная псина откусит нам полруки. Это нам надо? Этого нам не надо. Мы даём даже самому отребью только то, что оно заслужило. Ничего более. Это справедливость, Michael. Так о чём я там говорил до? Ах, да. После Хринска мы пошли дальше. Прекрасное чувство, но вы могли бы быть более сговорчивыми. Городки эти мелкие вокруг Смоленска? Прятаться вздумали, представляешь? Но чем меньше город, тем легче его ликвидировать, сам понимаешь. Их оборону было легче пробить, поэтому мы наказали их меньше, чем тот же самый Хринск и Смоленск. Кстати о нём. Москва, ты бы хоть выбирал подчинённых получше. А то те, которые не могут принять мир Германии, — просто тупые свиньи! Ты хоть знаешь, какой он упрямый у тебя? Всё трындел и трындел, что к тебе не подпустит, а в итоге что? Получил заслуженное наказание.       Московский молчал.       — Он так пытался не подпустить нас к Москве, что нам не оставалось ничего, кроме как выколоть глаза, походной ложкой. Справедливо, согласись. За недальновидность. Понимаешь, нам жутко мешала и до сих пор мешает партизанщина. Твой… Кто он тебе? Отец? Дядя? Нет? Ну говорил в подобных тонах в любом случае. Так вот он ни в какую не хотел выдавать этих крыс. В предсмертной агонии люди признаются во всех грехах и пустяках. (А мы ему таких агоний между прочим достаточно устроили). Он знал, что только я смогу прекратить его наказание, знал, что надо сказать, чтобы получить мою милость, но вместо разведданных он рассказал про мальчика, способного, смелого, которому надо помочь. Который должен выстоять любой ценой…       Московский до скрипа сжал зубы. Он смотрел в землю, но взгляд был устремлён в бездну.        — Смешно, правда? Я же не монстр, не убийца. Я бы тебя ни за что не убил бы!        Саркастичный взгляд Московского «охотно верю» убедил Шпрее, что смысл слов не достиг адресата.        — Всего лишь даём людям только то, что они заслужили. Новгород вон ваш совсем из ума выжил. Ну и мой скандинавский соратник посоветовал одну интересную пытку. Как там она называется? — обратился он к своим подчинённым.        Те переглянулись и тупо уставились на начальника.        — Ну птичья эта, когда лёгкие, как крылья! Орла! Точно, пытка орлом. Мой соратник ещё давно хотел испробовать это на нём. Но он не увидел, так как это не он сюда пришёл с победой, а я.       Столько слов. Сколько пафоса. Слова, слова, слова. А смысл всё один — я вас уничтожу.       Воплощения маленьких городов мертвы, воплощения более крупных — в их сырых подвалах. Московский знал, что там творят, точнее будет сказать, знал, что творили в его подвалах. Что в подвалах фашистов — неизвестно, но догадаться можно.        Дима и Коля, братья его, — у Берлина. Живы ли они? Последние тридцать лет он не интересовался ни ими, ни как им жилось. Он не общался с ними нормально уже больше тридцати лет. Почему? Что с ним случилось? Почему он всё ненавидел?        Святогор Рюрикович. Москва никогда особо не любил его. Новгород был странным, слишком плохо относился к Московскому. Но вот он узнаёт, что и это воплощение попало к Берлину на разделочную доску. Это…        Святослав Рюрикович. Как же Москва злился, когда Смоленск не остановил продвижение вермахта. Как же Москва ненавидел в то момент всё!       Снова. Почти разрушенный город. Снова один из тех, кто несмотря на всё, сдерживал наступление. Москва привык, что Смоленск отходил то туда, то сюда, но почему сейчас..?        А все остальные? Сколько их уже сломанных? Вязьма, Брянск, Клин, Истра, Волоколамск… Москва.        Москва тоже здесь.       Всё это неправильно.        Этого не должно было быть.       Всё должно быть иначе.       Это должен быть мираж…       Но реальность погружает в этот омут с новой силой. Голос Берлина, ставший уже под конец белым шумом, стал другим (Москва вернёт их. Восстановит. Пока они сражаются, шанс есть. И немаленький. Военно-промышленный комплекс никто не отменял. Да, взята пара городов, но это не повод отчаиваться! После войны он восстановит их. Они все соберутся вместе. Он снова будет нормально с ними общаться. Всё будет как прежде! До ссор. До этого сумасшедшего прогресса. Всё вернётся…) Что-то было не то…       — Ты до сих пор не догадался зачем я велел привезти тебя именно сюда?        Что?       — То есть, ты не понял? — Москва не понимал о чем он. Берлин же окинул местность рукой: — Тебе это ничего не напоминает?       Сердце как-то странно забилось.       Что здесь такого особенного?        Подальше старые воронки снарядов. Полевой лагерь немецкого командования. Ещё дальше, что даже не видно почти, танки. Кусты голые, мёртвые. Холм. Они на холме, но что там за виды Москва уже не мог различить.        — Ты не понял. Что ж, я тебе поясню. Тащите его сюда! — приказал Берлин кому-то.        Двое фрицев под руки тащили кого-то, еле перебиравшего босыми ногами. Весь в тряпье, саже и свежей крови он больше напоминал мясо, которое оставалось на поле боя. На голове мешок; то, что осталось от рук, будто даже не связано: верёвка настолько покраснела, что не отличалась от кожи рук. Волдыри, копчёная до мяса кожа, кроваво-мясная бездна на месте фланг всех десяти пальцев. От одного только взгляда на это, становилось жутко, а вместе с тем безумно противно.        Нечто напоминающее человека.       Невозможно было бы предположить, что человек в таком состоянии выживет. Бутафория! Кукла!       Они пристегнули несчастного железными наручниками к столбу, словно боясь, что он имеет возможность сбежать. Московский уже понял, что творится. От сообщений своих разведчиков, от своих глаз — он знал о чудовищных действиях немцев. Он видел это. Операторы снимали всё на свои «аймо». Сколько километров плёнки записали на себе преступления вермахта… Много и много… Сколько мяса, истерзанного и покалеченного валяется в руинах без лиц и конечностей? От них остались кости и гниющяя органика, оторванные детские руки, сапоги со стопами внутри…       Московскому не было о чем разговаривать с Берлином. После всего… не о чем.        Казалось бы, за столько лет он уже должен был бы привыкнуть к войнам, смертям, но…        — Москва, смотри внимательно, — сказал Шпрее и стянул мешок с головы несчастного.       Московский не хотел смотреть. Не хотел снова видеть, как враг издевается над его гражданами. По-детски эгоистично не хотел. Но он сделал это.       Кто этот несчастный? Солдат видимо. Молодой, хотя по лицу не скажешь — война всех старит. Быть может, он сможет найти его семью? Нет, эту мысль он быстро отогнал. Надо было давно понять, что ничего светлого уже не будет. Даже в фантазии. Разве можно утешать себя несбыточными мечтами? Веселиться от них? Нет, нельзя. Он не может позволить себе даже в мыслях представить счастье. Пока он мечтает, люди думают о страданиях и чувствуют смерть. Это его солдат. В этом тряпье еле узнавались армейские портки.        Смотря на своего солдата, солдата советского союза, он понял, что не имеет права. Ни на что.        Лицо было наполовину залито кровью. Нос неестественной формы. Круглые розовые пятна на щеке (маленькие, одинакового размера) — ожоги. Не то сальные, не то липкие от крови волосы патлами спадали на лицо. Губы изрезаны, что раны даже не успели затянуться. Когда сняли мешок, стали видны бурые полосы, опоясывающую шею.       Московский прикрыл глаза. Мозг как назло подкидывал все возможные (все произошедшие) варианты получения этих травм. Он не хотел думать. Не хотел представлять. Это было слишком.        — Ты любишь фейерверки? — спросил Берлин, расстроившись, что не произвёл должного впечатления новоприбывшим пленным. — Вот фюрер любит. Как и озёра, и дачи в горах. Говорят, Кавказские воды обладают фантастическим эффектом. Не волнуйся, с ними ничего не будет. Фюрер лучше знает, как надо дачи строить. И где. Фюрер вообще-то гениальный человек, ты знал? Настолько щедр и милостив, что решил помочь тебе избавиться от лишнего населения и всех прочих проблем. Только представь, как будет проще, если Москвы не будет, а? Конечно, знать тебя все эти годы было забавно, но мы не должны быть лицемерами, а привести наш мир в лучший из возможных вариантов событий.       У Московского не было сил спорить. Он устал. Поле. Хотелось просто полежать в поле…       — Москва будет стёрта с лица земли. Фюрер предложил на её месте выкопать огромное озеро. Пока правда, я не особо представляю, как это осуществит, но не волнуйся. Наши технологии не стоят на месте, мы что-нибудь придумаем.        Этого было бы ожидаемо. Он понимал.       — А знаешь, что ещё будет стёрто? — не унимался Берлин, словно ребёнок, ожидая, что Московский спросит: «что?»        Но Москва молчал, и тогда Шпрее улыбнулся во все свои тридцать два зуба и сказал:        — Ленинград.        Миша сам не заметил, как замер не дыша.        «Что, простите?» — хотел было спросить он, но не мог. Мозг начал судорожно выстраивать картину целиком, глаза забегали по округе и в конце остановились на том самом почти мёртвом пленном, которого приковали к столбу.       «Нет», — одними губами прошептал Миша, но Берлин однозначно трактовал это секундное открытие рта:        — Да, Michael. Всё так.        Столько удовлетворённости в Берлине ещё никто не видел. Казалось, в этом момент… он был действительно счастлив. Шпрее медленно шагал к пленному у столба.       «Нет, нет, нет!» — кричал в мыслях Миша.       Миша смотрел на него, смотрел на то, как липкие от крови каштановые волосы закрывают его лицо, как он даже не поднял голову, а просто смотрел в землю.       — Сравнять Ленинград с землёй. Это будет просто фантастический фейерверк! — Миша не хотел слышать этот голос. Не хотел. НЕ ХОТЕЛ! — Все ленинградцы — просто кучка тупых идиотов, Michael. Они держали оборону даже тогда, когда наши танки вошли в город. Это преступление! На наши танки прыгали женщины, Michael! Женщины и дети! До чего вы обезумели! Да они все даже на фронт пошли, кто с чем! Все в гражданском. Michael, ну сам понимаешь, это преступление нельзя оставить безнаказанным…       — Обергруппенфюрер! — из основного лагеря к этой площадке подбежал немецкий солдат. — Авиация прибудет через три минуты.        — Замечательно, мы уже заканчиваем, — сказал герр Шпрее и отослал подчинённого. — Посмотри, Michael, — Берлин указал на открывающийся с холма вид, — там дальше Ленинград. Считай, у нас билеты в первых рядах.       Миша не хотел признавать эту реальность. Не хотел.        Люди ведут войны всё своё существование. Войны были всегда, есть и будут. Россия пережила много войн. Много трагедий. Много людей погибло. Много городов горело. Много уничтожалось. Всё это всегда было, но…       — Не волнуйтесь, всё не продлится долго. Мы рассчитываем управиться за час.        Люди остались в городе. Старики, женщины, дети…       Войны забирают всяких, но…       — Вы проиграли.       Они проиграли. Черт, этот факт дошёл до Московского только сейчас. Только сейчас… А он даже не смотрит на него.       Великий Новгород, Тверь, Смоленск, Одесса, Псков, Киев, Минск, Москва и множество других… почему..?       Войны были всегда…       — Михаил Юрьевич… — самолёты слышны всё громче, но сквозь этот рёв Миша слышит хряпой, до боли знакомый голос.       Грудь разрывает от эмоций, от этой горечи, что он никогда не мог выплеснуть.       Знакомые серые глаза смотрят на него. На фоне чёрно-красного лица они смотрятся слишком белыми.       Самолёты пролетели. Миша не видел их, не посчитал количество…       Войны были всегда, но почему именно эта…       — Мы победим, — говорит Саша с уверенной улыбкой на лице. Саша не дрожит. Не паникует. Саша улыбается. — Только верьте. Победа будет за нами.       Серые глаза горят праведным огнём, а       Саша улыбается Мише.

      Войны были всегда,

      Так почему именно эта

      Забрала у него всё?

Мог ли он представь себе, что всё станет таким? Кадры мелькают в голове, оставляя ощущение хуже немецких сапог.  Грязь и лужи. Дороги плывут. Холодная зелень по бокам тонет в воде.  Он рвётся. Кричит. Но его связали, держали. Не пускали. Он с холма смотрел на огнище. Он ржал. Он оказался на вершине. Саша не похож был на Сашу. Не внешне. Никак. Но он был Сашей. Его Сашей. Саша не кричал от боли. Саша молчал плевал фонтаны крови. Молча корчился. Молча умирал.  Миша больше не верил. Саша верил. Немцы тявкали что-то спереди. Он не хотел это чувствовать. Он хотел, чтобы вода растворила его, чтобы он стёк по этим верёвкам, вытек из этого кузова и впитался в землю. «Михаил Юрьевич, мы победим. Только верьте». Перед глазами его улыбка, его уверенность, его вера. Мише больно. Разве у них есть шансы победить?  Они были мертвы. Он жил.