Постоянная попытка понять

      Ань Чжэ всё ещё трудно понимать человеческие взаимоотношения.       Есть дружба, а есть любовь.       Любовь бывает разная: любить можно как друзей, так и своих романтических партнёров.       Романтический партнёр – это тот, с которым спишь в одной постели.       С друзьями в одной постели тоже спят, но и спать, оказывается, можно по-разному.       С друзьями спят без секса. А вот спать с романтическим партнёром – значит ещё и заниматься «любовью». Странный эвфемизм, с учётом того, что любовь бывает разная, а с друзьями такую любовь не практикуют и...       Как же сложно быть человеком!       Ань Чжэ мотает головой из стороны в сторону, сильнее кутается в одеяло в попытке закрыть себя от навязчивых, раздражающих мыслей; кружащих, жужжащих в голове как пчёлы и жучки. Он толкается под бок к Лу Фэну и с досадой в очередной раз признаёт, что укрыться и спрятаться от этих самых мыслей так же невозможно, как договориться с одним небезызвестным, очень хорошим, но вредным мужчиной, чтобы тот поменьше кусался.       Он дружит, любит и спит в одной постели с самым невыносимым человеком на свете.       Прежде чем стать романтическим партнёром, считается, что этот человек сначала должен стать надёжным другом. Поддержкой, опорой… это синонимы к слову друг, кажется. Под словом «надёжный» понимается тот, кому можно доверять и кто никогда не предаст, а ещё будет верен – синоним «предан» – своим близким и любимым людям. Ах да, верным и преданным так же можно быть идее. Это как Лу Фэн, который оставался верен Северной базе и всё твердил про интересы человечества, которые превыше всего.       Ой, а ещё Ань Чжэ в книжке читал, что дружбу и любовь доказывают. Ну, это уже слишком по его мнению. Хотя и не лишено смысла, иначе тогда он бы и вовсе не понял, что значил пистолет, вечно оставляемый ему полковником и почему сам Ань Чжэ выбрал Судью высшей инстанции – главного противника и врага гетерогенных – как того, кто должен будет позаботиться о его споре… Уф. С этим правда до сих пор сложно разобраться.       Всё так странно и непостижимо. У грибов, растений, насекомых и животных намного проще! Если вы одного вида – ни слов, ни действий не надо. То есть, опять же, у тех же животных и насекомых какие-то свои ритуалы, так что действия всё же остаются важными, но вот грибам то просто достаточно вместе расти. И деревьям, и травам, и цветам вместе с грибами тоже достаточно только этого. Для всех найдётся место под солнцем или тенью. Один ветер на всех, один дождь и одно солнце. Стоящим годами и веками на одном месте легко стать одной большой и дружной семьей в Бездне, такой же неоднозначной, непостижимой и сложной. Прямо как люди.       Вот если бы Лу Фэн был грибом или хотя бы соседствующим мхом, или могучим деревом с широко раскинутыми ветвями, защищающими от солнца и создающими приятную, влажную среду с прохладной, нежной тенью, ммм... Да, ему бы больше пошло быть деревом. Конечно, в таком случае межвидовое общение тоже представляло бы для них трудность, но это всё ещё было бы намного менее сложным и ресурсозатратным! А ещё им бы не нужно было куда-то ходить и что-то делать, и вот реализовалась бы та самая между ними дружба и любовь, если переводить на человеческий. Они бы гармонично дополняли друг друга. Дерево Лу Фэн бы его защищал, а Ань Чжэ бы всегда был рядом. Может быть, он бы даже обвивался вокруг ствола. Иногда. Это было бы «объятием» в переводе на человеческий.       Но Лу Фэн не дерево, не мох и даже для человека невозможный. Сначала он странный и холоднее самой холодной зимы, а потом странный и безразличный – синоним к «равнодушному» – а потом странный и противоречивый, а потом странный и одинокий… а ещё… несчастный? Может быть, самую малость, печальный? Это тоже могут быть синонимы к слову «одиночество». Только уже контекстные, а не прямые.        Оёй! Удивительно, как много люди придумали слов и как сами настаивают на разнице в их значении, а потом сливают всё в одно потому что им не хватает других, уже имеющихся, чтобы выразить что-то и…       – О чём ты думаешь? – раздаётся хриплый шёпот. Лу Фэн, судя по шороху постельного белья, поворачивается, а затем Ань Чжэ понимает, что под одеялом он успел немного вспотеть, потому что когда его голова оказывается за пределами белого и не спасительного кокона, лёгкая прохлада приятно ласкает его щёки.       – Ни о чём, – Ань Чжэ мотает головой и отворачивается, улавливая только мягкий смешок над макушкой. Он не хочет говорить об этом в слух, пока не разберется. Из этого всё равно ничего не выйдет, а этот восхитительный и несносный мужчина начнёт его отвлекать и снова будет смеяться. Лу Фэн не злой, но любит издеваться. Он сведёт всё к простому, – а всё вообще-то сложно – примется его целовать и трогать, а потом целовать всё глубже, а потом кусаться и оставлять то, что называется засосами, а потом…       Ах, он отвлёкся. На всякий случай Ань Чжэ предпринимает попытку отползти в сторону, но чужие руки не дают. Его обнимают под животом и на самом деле это тоже неплохой расклад. Лу Фэн расслабится на какое-то время и больше не будет донимать, а значит, можно продолжить размышлять.       Так вот. Друзьями они, по идее… не были? С самого начала у них как-то не заладилось. Всё началось с вранья и враньём, по сути, закончилось. В первый раз Ань Чжэ соврал, что является человеком, – по-другому и нельзя было, правда – а в последний, – ещё и через посредничество в лице доктора Полли – что он просто ушёл, а не умер. Неловко получилось, как выяснилось спустя три года. И пусть Лу Фэн не злился на него за это, Ань Чжэ помнит, как неуютно стало в груди, как в нём что-то сжалось и как застыли в горле слова… совсем несвязные и невнятные о прощении и о чём-то ещё, потому что Лу Фэн, когда они остались наедине, один короткий миг, длинною в маленькую вечность, смотрел на него как-то непривычно, как никогда до этого, и, он надеется, как не посмотрит больше никогда после. Его полковник был точно давно не видящий солнца бледный, полумёртвый цветок, растущий в непригодной для себя почве, ведомый только неведомой силой и упорством к жизни. В его глазах осыпалась тяжёлая, пожухлая старая листва с деревьев, которая не упала по осени и тяготила своим весом ветви, леденея и болезненно оттягивая тонкие ответвления в надлом. И только когда Ань Чжэ посмотрел в ответ и взял его руки в свои, не представляя, что ещё может сделать, только тогда всё рассыпалось и расцвело новым, насыщенным зелёным с вкраплением солнечных бликов.       Поддержка и опора. Были ли они этим друг для друга? Ань Чжэ трудно сказать – их взаимоотношения слишком коротки и сложны для этого. Значит ли что-то тот факт, что он ждал Лу Фэна в судную ночь? Это точно что-то значило для Лу Фэна, он даже поблагодарил его, пусть и совсем недавно. Что значило это для Ань Чжэ? Он не знает, ему просто не хотелось оставлять этого гордого человека одного. Он ведь и так постоянно.       Ань Чжэ снова подумал о гордо выпрямленной, одинокой спине. О вере преданного полковника и его бездонной доброте.       Вспомнилось – до судной ночи тоже произошло нечто странное.       Лу Фэн оставлял ему свой плащ, а ещё приехал тут же, стоило Ань Чжэ связаться с ним по коммуникатору, когда их обую с боссом Шоу и Поэтом камеру окружили насекомые. Позже выяснилось, что сообщений у него была куча и ехал он куда-то, но тут просто взял и развернул машину… Хотя, это, скорее всего, говорит об ответственности и подтверждает, что Лу Фэн – хороший человек? Да?       Их временное совместное проживание в квартире Лу Фэна, а потом под землёй у заброшенного города, короткая, чудная ночь в самом городе, поцелуй и решение самого Ань Чжэ… Разве было в те три месяца между ними что-то, чего достаточно для названия их отношений хотя бы дружбой, не то что любовью?       И ведь был ещё пистолет, на него наставленный. После того как Ань Чжэ спас Лу Фэна из самолёта, а в ответ на взгляд глаз получил чёрное бездушное дуло и пробирающий, отчуждённый голос стужи, занятый в диалоге о его предполагаемой смерти. Это было страшно и больно. Ань Чжэ помнит то неприятное, колюще-режущее чувство, хотя и не думает о нём часто. Такое произошло только раз и больше никогда не повторится. Просто, наверное, справедливо ведь и этот пазл подставить к общей картине, чтобы она сложилось?       …Но картинка не складывается, как ни крути. Ясности не прибавляется даже со всеми горькими кадрами-воспоминаниями. А лёгкая сладость и тихая свежесть настоящего тем более делают всё запутаннее.       Вот про отношения Лу Фэна и Цзи Байланя ему всё понятно. Они лучшие друзья. Хотя, конечно, в этом тоже поначалу было сложно разобраться. Ань Чжэ помнит: первое время большей частью между ними слышал разговоры только о делах на Северной базе. Он считал, они просто коллеги, пока Лу Фэн не улетел на помощь Подземному городу. Доктор Цзи стал раздражительнее и беспокойнее – постоянно вспоминал Лу Фэна, костеря и причитая, а потом тяжело выдыхая; и не то недовольно, не то оценивающе смотрел на самого Ань Чжэ, втягивая в непонятные разговоры и делясь, изредка, беспокойством.       Лу Фэн и Цзи Байлань постоянно говорят друг с другом саркастически и самую малость грубо, но когда у доктора болят восстановившиеся руки и ноги по сезону, – причину пока так и не выявили, потому что она не стоит в приоритете по словам самого больного, – его полковник чаще бывает в лаборатории и даже заносит туда фрукты после обеда. Ань Чжэ считает этот жест маленькой победой. Отношения этих двоих – как соседство яблони и груши. Первая вроде и не против, а вторая вот солидарности не разделяет. Кто здесь кто – вопрос другой.       Про Хаббарда с Лу Фэном кстати ему было ясно не меньше, а того и больше. Они тоже дружили, только другой дружбой, не как с доктором Цзи. Спокойнее и увереннее, наверное. Как клён и слива. Это тонкая взаимосвязь и поддержка для них характерные. Будет здорово, когда они снова встретятся. А ещё там будет Тянь Лань – дерево бузины. Однажды обязательно.       …Но они-то сами с Лу Фэном друг другу кто и как? Кроме очевидных межвидовых различий.       Ань Чжэ сглатывает распирающий горло ком. Все его мысли так ни к чему и не привели, напротив, отдалили от приятности настоящего. Стало зябко и грустно.       Доктор Полли сказал, что он поймёт. Но не будет ли поздно, когда это наконец случится? Ранее Ань Чжэ думал о том, что люди всегда стремятся понять друг друга, но что если у него, не человека, – гриба из Бездны – не получится?       – Ань Чжэ?       Лу Фэн странный до сих пор, объективно. Он мягкий и грубый, смеющийся и серьёзный, грустный и счастливый, немного задумчивый, много-много разный, но всегда довольный рядом с ним. Прямо сейчас выражающий беспокойство одним только звучанием его имени. Такой невозможный.       – Я… – «Совершенно не представляю, что должен сказать». – Люди такие сложные и усложняющие! – в сердцах выдаёт он, пугаясь собственного восклицания.       Когда кольцо рук вокруг размыкается, Ань Чжэ напрягается. Поворачивается лицом, судорожно размышляя, как бы сгладить свой внезапный выпад до того, как всё станет странно и непонятно, – в очередной раз – но его опережает, спокойное:       – Ты прав, – что ж. Ань Чжэ бы хотелось, чтобы это перетекло в нечто отвлечённое, но голос без намёка на улыбку и лёгкость даёт понять, что отвлечённого ничего не выйдет.       Лу Фэн убрал от него свои руки только для того чтобы сдвинуть одеяло и сесть, уперевшись спиной в стену бронетранспортёра. Он проводит по ладони Ань Чжэ, мягко тяня на подушку рядом с собой.       – Снова думаешь о том, чего не понимаешь?       Ань Чжэ хочет возразить. Ответить, что нет, не думает, потому что правильнее сказать – теряется в перепутанных звеньях единой цепочки-мысли. Так появляется перед ним выбор: возражение против честности. Ранее второе явно в их общей истории проседало, поэтому он выбирает именно это:       – Да, – вздыхает и придвигается ближе, под тёплый бок Лу Фэна.       Без одеяла некомфортно: и прохладно, и от пронзительных глаз рядом не спрятаться, и сном чуть беспокойным не забыться до утра, когда всё само собой пройдёт до следующего раза. Ань Чжэ не даёт себе времени передумать, пытаясь не то подобрать, не то выдавить не дающее успокоиться:       – Я не человек.       Ему кажется, что он начинает не с того. Только продолжая развивать мысль Ань Чжэ осознаёт, что всё же это оно. Вот настоящее имя его беспокойства.       – Когда человек не понимает человека можно хотя бы уцепиться за то, что они оба одного вида. Когда гриб и человек не понимают друг друга… что их объединяет? – «Кроме нашей инаковости среди представителей своего же вида», – недоговаривает он, решаясь, однако, поднять взгляд на Лу Фэна.       Глядя на его холодное и красивое лицо, выражающее одной только неровной в хмурости линией бровей раздумье, Ань Чжэ озаряет: не только ему непонятно и сложно.       – Я так и не пойму до конца, почему ты в восторге от светляков, но мне нравится видеть твою улыбку и слышать твой смех, – внезапно говорит Лу Фэн слова, вовсе к вопросу не относящиеся.       Зелень глаз напротив застывает в затишье. В лёгком прищуре затаилось что-то, о чём этот странный мужчина успел догадаться, пока Ань Чжэ недоумевает, как трактовать столь уходящий в сторону ответ.       Он молчит с минуту, прокручивает в голове воспоминания о светлячках и о том, что им предшествовало. Пока смутная, не оформившаяся догадка только-только обрастает деталями и бледной ясностью, озвучивает на опережение:       – Я не понимаю, почему ты, очевидно, издеваешься надо мной, но если моя растерянность и раздражительность доставляю тебе удовольствие... – не давая мысли уплыть, говорит Ань Чжэ не задумываясь о некоторой резкости формулировки и игнорируя чужую усмешку. – Это странно, но у тебя глаза становятся яркими, как блики солнца на воде. Мне нравится это чувство, – комкано заканчивает он, тихо и смущённо.       – В этом и суть, Ань Чжэ, – звучит над головой, когда Лу Фэн щекой касается его волос. – Невозможно полностью понять кого-то, я уже говорил. Не важно человек или нет.       Чужая рука нашаривает его собственную, переплетая пальцы. Только Ань Чжэ недостаточно. Что бы его полковник там себе ни понял, это не то. Не до конца.       …Казалось ему, пока он не расслышал прямой вопрос в продолжение:       – Что продолжает беспокоить тебя?       «Есть в этом что-то».       Есть что-то в том, как Лу Фэн, не видя его лица, не слыша его сердца, понимает: разговор не этим должен закончиться. Не со всем ещё он, Ань Чжэ, разобрался. Это добавляет уверенности в возможности сказать.       Мысли больше не хаотичные. Их уже и нет таких давящих, жужжащих.       – То, что вы называете любовью, – решается он на ответ, смежив веки.       Замирает. Не дышит даже. С ним же замерло и всё вокруг, и сама тишина.       Есть ли что-то легче и тяжелее одновременно, чем искренность?       – Ань Чжэ, посмотри на меня, – разбивается над ним.       Есть ли что-то легче и тяжелее одновременно, чем честность?       – Пока ты стремишься понять меня и разобраться в том, как устроены люди – ты проявляешь этим намного больше любви, чем тебе кажется, – бархатно, почти нежным шелестом листьев звучит голос. – Я сам... Не знаю, как мне выразить к тебе то, что я чувствую.       Есть ли что-то легче и тяжелее одновременно, чем постоянная попытка понять того, кто находится рядом с тобой, того, в чьих глазах и зной, и стужа – все по тебе?       Ань Чжэ сосредотачивается на ощущениях: на дыхании Лу Фэна, на круговых движениях его большого пальца по ладони, на тепле его тела и мерном стуке сердца.       – В отличие от меня, у тебя это получается намного чаще. И лучше, – отвечает он.       Это действительно так. Взглядом, жестом, прикосновением, словом, поступком. Приглушенностью света в их общей комнате и бронетранспортёре, приятной влажностью там же. Светлячками в банке и найденной пещерой Ань Цзе. Сохранённой спорой. Не прозвучавшим выстрелом и отданным пистолетом. Плащом на плечах. Спокойным сном, грубоватой нежностью секса, ожиданием согласия или отказа. Только что собранными фруктами к обеду. Свободой пробовать новое. Всем.       Чтобы поставить точку, остаётся последнее. Очевидное уже, но нуждающееся в том, чтобы быть озвученным вслух:       – Тебя правда не волнует, что мы разные?       – Правда, – выдыхает Лу Фэн в его волосы.       – Почему?       – Потому что какими разными мы ни были, ты поддерживал меня и спасал.       Снова о том, что не получается уложить в привычную, общечеловеческую картину. Потому что ведь странно называть поддержкой кого-то вроде него, маленького гриба. Но Лу Фэн есть Лу Фэн, на том ведь и сошлись.       Они сползают ниже по стене, головами к подушкам. Ань Чжэ тянется к скомканному, приятно охладившемуся одеялу.       – Если бы я был человеком, ты бы тоже полюбил меня? – щёлкает на краю уставшего, переутомлённого сознания, внезапное.       Какой была бы их первая встреча? Кем был бы Ань Чжэ и как скоро бы был поражён если не пулей, то ледяными осколками помёрзшей болотной заводи?       – Думаю, я бы никогда тебя не узнал, а ты бы никогда не подошёл ко мне, – его полковник никогда и не был склонен к разного рода «если», чтобы ответить как-то по-другому.       Наверное, в этом тоже что-то есть. Звучит совсем не романтично и жестоко, категорично, обрывающе фантазию в зародыше, но это похоже на правду по сценарию любому из возможных, а Лу Фэн, в отличие от него самого, всегда был намного честнее.       Так и получается, что будь они одного вида – никогда бы не оказались здесь и сейчас, в бронетранспортёре, на мягкой постели в тусклом предрассветном свете где-то посреди необъятной Бездны. Может быть правы те, кто писал в умных и не очень книжках, что противоположности притягиваются. Может быть, не так жестока и бессердечна природа, как казалось людям, когда в разрушенном городе они нашли дерево, сросшееся с металлом. Может быть, так она сообщала о чём-то, как умела.       Ань Чжэ наконец-то понял.       – Лу Фэн, – зовёт он шёпотом.       – Мм? – отдаёт сонное где-то в макушку.       – Я люблю тебя.       С ровным дыханием и улыбкой на губах он засыпает, чтобы обнаружить по утру рядом с собой букет зелёной эустомы.       «Я тоже», – читает Ань Чжэ по цветам.