Я лягу вместе с тобой.

— Я сам тебя найду, когда время придёт.

— Ты ляжешь вместе со мной?

— Я лягу вместе с тобой.

Он искал его везде. Новость о Чумном Докторе, что устроил жестокую расправу, назвав это лечением, разлетелась по всем странам. Все новости только и трещали о Сергее Разумовском, что оказался безумцем с раздвоением личности. Они смели оскорблять его Сережу. А Олег даже ничего не мог сделать. Но знал точно — он вытащит Разумовского из лечебницы, чего бы ему это не стоило. Даже встречи с Рубинштейном. Он искал, не терял ни одного дня попусту, тратя все время лишь на разработку плана для спасения Сережи. Он его вытащит.

***

— Я тебя вытащу, ты только подожди, Сереженька… — бормочет он себе под нос, сжимая в руках исписанные листы. — Подожди чуть-чуть. Олег знает, что Сергей его не услышит. Он тут, в Питере. Сережа — в лечебнице. Но…он просто успокаивает себя. Шансы на успех его плана почти что нулевые. Перед глазами яркие, живые голубые глаза Разумовского. Такие по-детски наивные и заплаканные, когда он провожал его в армию. Волков смял лист в руке и зажмурился. В горле стоял ком, глаза заслезились. Подожди, Сережа.

***

Таблетки, что Рубинштейн «заботливо» впихивал ему в рот, переставали действовать уже через два часа. Он просто…привык. Птицу теперь ничего не сдерживало. Он просто пережидал то время, и после этого измывался еще сильнее. — Он не придет. Слышишь, никто за тобой не придет! Только я могу тебе помочь…-- шептал Птица, сжимая его плечи и когтями протыкая мягкую плоть Сергея. Ему уже не было больно, но на душе заскребло. От чего же? От физической, или душевной боли? Он придет. Сергей чувствовал, и лишь на этих мыслях продолжал жить. Сколько раз у него был шанс воткнуть карандаш себе в глотку? Рубинштейн словно только этого и ждал, снисходительно позволяя Разумовскому играть в шахматы с самим собой. Ни один «заключенный» не имел такой привилегии. Иметь острые предметы в одной комнате с собой. Над Сергеем словно экспериментировали. Будто он был не более, чем подопытной крысой. Ждали, когда же эта крыса устанет сражаться и напорется на острую медицинскую иглу шприца с очередной жижей. Насмерть. Я тебя дождусь.

***

Зима сменялась весной, весна — летом. И вот, прошел практически год. Разумовский пустыми, стеклянными глазами смотрел на грязную, всю в грифеле карандаша стену. Надежда…угасала. Разумовский не знал, сколько точно прошло времени. Но судя по тому, что Рубинштейн сменил свой свитер под халатом на простой костюм, значило что зима уже прошла. А Олега все нет… Из состояния «стеклянности» его вывели громкие крики вне его, так скажем, палаты. Что там…? Птица даже затих в голове, тоже приободрившись и ждал хлеба и зрелищ. Крик, выстрел, грохот тела. Все это слилось в одну какофонию звуков, и у Сергея заболела голова. Хотелось закрыть глаза и не открывать больше никогда. Дверь распахнулась. На пороге стоял Рубинштейн, и безумными глазами смотрел на Разумовского, что сидел у стены поджав ноги. Следом вошел… Олег? — Открывай, — хрипло сказал Олег, да, все-таки он. И Вениамин послушался. Связка ключей оказалась в его руках так же быстро, как он нашел нужный ключ. Все это время Волков не сводил взгляда с Сережи. Он не мог его особо разглядеть, но впитывал каждую черту его лица как губка. Железная решетка со скрипом отворилась, и Олег в тот же миг залетел в комнату, Рубинштейн же словно воды в рот набрал. Упал. Сзади показались наемники, и автомат одного из них был направлен прямо в спину Рубинштейна. — Сережа. — тихо шептал Волков, сжимая в обеих ладонях лицо Разумовского. — Я же обещал, я приду… — Я дождался, — в ответ, так же тихо промолвив Разумовский. Глаза его были стеклянными, но Олег решил разобраться с этим позже. Сейчас это не так важно. — Давай, друг, нас ждет вертолет на крыше, — сказал Волче и подхватил Сергея на руки, словно тот ничего не весил. К слову, так и было.

Когда время придёт, мы окажемся рядом. Не торопись, всё своим чередом, тебе так далеко до заката, А я здесь полежу, я тебя подожду. Я тебя дождусь, тебя дождусь…