Тлен прощальных писем

Фёдор Достоевский – это человек, которому практически не снятся сны. А если и снятся, то далеко не самого приятного содержания. Но к каждому из них он давно уже привык. Чудовищные лица собственных страхов, смотрящих прямо в душу и так желающих твоей скорейшей смерти – классика. Острые, словно лезвие ножа, слова, вылетающие из уст некогда близких ему людей и с болью пронзающие сердце – не редкость. А может мучительная боль и невыносимая агония, что ощущается так реально? – Ничего нового, уже обыденность. Казалось бы, он был готов к каждому кошмару, что обязательно явится в одну из глубоких ночей. Однако свои слабости у него тоже были. Иногда ему приходилось молиться о том, чтобы ему приснилось что-то из подобного рода кошмаров, ибо к одному сну готовым он не был, а каждое пробуждение сопровождалось желанием не просыпаться больше вообще. Ведь он прекрасно понимал, что если однажды ему вновь приснится тот, кого он прозвал своим самым страшным кошмаром, то ощущения будут намного хуже, чем во снах, где он мучается самой мучительной болью. Ужасающий, но при этом прекрасный лик знакомой фигуры. Чужие руки, бережно держащие его собственные. Нежный взгляд, смотрящий прямо в глаза – прямо в душу Фёдора. Звонкий и мелодичный голос, зовущий по уменьшительно ласкательной форме имени. И главное – он сам, находящийся там и держащий руки, которые чужими почему-то совсем не кажутся. Пряди светлых волос, которые так приятно было перебирать, заплетая косу и иногда украшая её цветами. Всё было настолько хорошо, что от этого было невероятно плохо. Чужой голос манил, очаровывал и шептал что-то до боли приятное. Но каждое новое слово постепенно возвращало к реальности, к той самой, которую после пробуждения Достоевский просто терпеть не мог. А голос становился всё тише. Глаза, наполненные любовью и радостью становились потухшими и опечаленными, а слова о любви сменялись непонимающим вопросами и горькими речами, слышать которые было больнее чего-либо. Хотелось дать ответ, сказать что-то, но в горле стоял ком, не позволяющий произнести и звука. А руки опустели. Больше их никто не держал. И силуэт напротив становился размытым, исчезая не только из вида, но и из памяти, без возможности восстановления. Пробуждение из раза в раз приносило с собой все самые неприятные чувства. В том числе и сожаление. Некогда счастливые моменты совместного времяпровождения и родная улыбка ежедневно присутствовали в жизни Фёдора. Ощущение тёплой руки в своей до сих пор всё не забывалось, а все девять цифр номера телефона, по всей видимости, останутся в памяти навечно. И вернуть всё было невозможным, ибо всё уже давно было уничтожено самим Достоевским. Остывшие чувства и резкий обрыв связи, не имеющий какого-либо объяснения, стали причиной конца всего, что называлось счастьем. Все письма, что когда-то полностью забивали почтовый ящик, всё ещё хранились в квартире Фёдора. И ни на одно из них он так и не ответил. Сердце заполняла тоска и разочарование каждый раз, когда знакомы образ являлся во снах, после чего бесследно исчезал. И каждый раз появлялось желание вернуть день расставания, набрать тот самый номер, выученный на память, и услышать тот самый голос. Или хотя бы ответить на одно из писем, которых уже никто и не писал. "Так будет лучше" – зародившаяся в то время мысль и находящаяся в голове до сих пор. И если тогда ещё был шанс просто поговорить в последний раз, то теперь даже этой возможности Фёдор лишён навсегда. Однако руки каждый раз тянулись к бумаге и ручке, выписывая все чувства и мысли, а после заправляя в конверт, который в последствии так и не был отправлен, а вместо этого просто сожжён. Многие рекомендуют подобный способ для того, чтоб отпустить человека и сопутствующие сожаления, вот только Достоевскому он помогал не сильно, а уныние лишь сильнее заполняло душу. Высылать ответное письмо спустя столько лет будет невероятно глупо, да и новые он уже давно не получает, а значит и ответ тоже уже никто не ждёт. Скорее всего, у бывшего возлюбленного всё же получилось его отпустить и сейчас он живёт своей жизнью, даже не вспоминая о том, кто был когда-то самым близким человеком, а после предал его, оставив глубокую рану. Да уж, звучит нелепо, но так хотелось думать. И именно об этом Фёдор сожалел больше всего. О том, что так ничего и не сказал, а просто бросил, исчез, даже не назвав причины. Не было даже столь большого желания вернуть любовь, сколько желания попросить прощения. Но такое вряд ли кто-либо вообще сможет простить. Своим "так будет лучше" Достоевский по итогу сделал лишь хуже. Заполненный одним единственный человеком разум сопровождала тревога, от которой хотелось просто вырвать себе сердце, чтоб не чувствовать больше. И всё же воспоминания о тепле когда-то родных рук и самых искренних диалогах в объятиях друг друга, пока на кухне остывал чай, а все посторонние лица забывались, оставляя во вселенной только двух человек, приносили с собой невыносимую боль. Таково его наказание за совершённое, и вполне заслуженное. Посещения психиатра мало чем помогали. Выписанные препараты Фёдор принимал, но они лишь на время подавляли чувства, однако проблемы не убирали. Продолжать писать письма в никуда, в ожидании того, что получится отпустить? Достоевский считал это чем-то абсурдным, ибо казалось, что отпустить просто не получится, но другого варианта не было. Сейчас он не знал ни того, где его возлюбленный, ни того, с кем он и как он. Приходилось лишь думать, что всё лучше, чем может быть, и писать о нескончаемых сожалениях. После пробуждения мало кто выглядит хорошо, а человек, ещё и здоровьем слабый, как физическим, так и психическим, так вообще ужасно. Единственное, чему Фёдор мог порадоваться, так это тому, что никто ничего не знает о его жизни, хотя когда-то и был человек, знающий практически всё. В доме прохладно, не особо приятно, а за окном ещё не совсем рассвело, отчего пришлось включить настольную лампу. Стол и пол были завалены старыми письмами, некоторые из них даже не открывали, но все они были приблизительно схожего содержания. Его выпытывали о причинах резкой пропажи, волновались за него, говорили о том, как любят и просили прощения, хотя делать это нужно было явно не писавшему всё это. Теперь же новых писем нет уж как два года, и вряд ли будут позже. От другого человека писем получено уже не будет, но вот свои Достоевский периодически писал. Когда чужой, сначала радостный и нежный, а после опечаленный и обеспокоенный образ юноши со светлой косой в очередной раз напоминал о себе во снах, словно специально не давая забыть и отпустить. Но это надо было просто пережить, после чего память и мысли вновь будут заполнены чем-то другим. До определённого времени, конечно. Сейчас же ему приходилось сидеть, надев на себя очки для более хорошей видимости, и писать. Не было определённого сценария, писать нужно было лишь то, что приходило в голову, но каждый раз все текста были практически одинаковыми, что нередко раздражало, вводя в недоумение, как это вообще способно помочь. Но зачем-то это нужно было ему, сидеть и писать письма, после чего сжигать их. Чернила в ручке уже почти закончились, но на ещё одно их хватит. По прошествии семи минут в голову не пришло ничего, кроме одной единственной мысли. Ему жаль. И это, пожалуй, всё. Разум был заполнен сожалениями, однако всё по этому поводу уже было написано в прошлые разы. Писать повторно не хотелось, да и большого смысла Фёдор в этом не видел. После такого сна выспаться не представлялось возможным, а потому хотелось просто вновь лечь и поспать ещё. Но всё же рука начала выводить на листе какие-то буквы, и в конце концов было написано очередное письмо, но содержало оно лишь одно единственное предложение, которое обычно используют, когда признают вину и раскаиваются в содеянном. – Мне искренне жаль, и я прошу у тебя прощения, дорогой Никоша.