Глаза в глаза

верь мне:

это всё неважно,

просто снова гордость

водит тебя за нос.

«друзья» внимание! брусника

Август говорит на шести языках, цитирует Гёте, играет Баха, бесится, если кто-то называет его по фамилии без приставки «ван дер», опаздывает на уроки и постоянно носит дурацкие чёрные очки. Август — это заноза в заднице, самовлюблённый позёр, зазнайка и скудной души человек. По крайней мере, так думают все. А Дима… — Август, ты потрясающий, честное слово! А Дима просто не доверяет общественному мнению, самолично копается в душах людей и, похоже, имеет слабость к полиглотам в идиотских солнцезащитных очках.

***

На самом деле, каждому странному закидону Августа есть своё объяснение. Довольно простое и слёзовыжимательное. Август говорит на шести языках, цитирует Гёте на немецком и Гюго на французском, играет Баха на фортепиано и бесится из-за сокращения фамилии, потому что прожил за границей шестнадцать лет в доме оружейного магната (опционально — отца). А в Питере — Август называет его исключительно Петербургом — он оказался из-за развода родителей и принципиальности своей русской мамы. Ну, и пофигизма отца, конечно. Опционального отца. Август упёрто делает вид, что по-прежнему имеет деньги на билеты в партер Мариинки, букеты из сто одной розы и походы в шикарные рестораны, потому что привык и потому что нестерпимо хочет понравиться. Кому? Самому неподходящему варианту из всех возможных. Когда Дима — очкарик, ботан, заучка и всё-всё-всё абсолютно не роскошное — находит в своём учебнике химии билет на «Набукко» в пятый ряд партера Мариинского театра, он думает, что линзы в очках врут и пора на проверку к офтальмологу. Однако белозубая улыбка, больше похожая на оскал, уверяет его в рабочем состоянии очков на минус шесть с половиной и в поломке головного мозга на пару с ориентацией. Дима, как самый прилежный борец за справедливость, решительно (дрожащим голосом) отказывает. Говорит, что не заинтересован в подкупах, а списать у него можно и за вишнёвую «хуба-бубу», если химия совсем не даётся. Выслушав отважную тираду, Август нечитаемым из-за глухих стёкол очков взглядом буравит димин лоб (он чувствует жжение вместо сказочной горящей звезды) и нехотя забирает билет, проронив полубоком: — Свидания в России зовутся подкупом? Дима выпадает в осадок. Пялится на Августа с раскрытым ртом, и внутри за грудиной у него что-то зудит. Симпатия? — Меня никогда не звали на… свидания, — неловко изрекает Дима, и последнее слово звучит со страшным сомнением. Август пожимает плечами и так обманчиво хладнокровно отвечает, что сердце падает в пятки: — Я люблю быть первым. С тех пор Дима иногда находит в своём рюкзаке вишнёвую «хуба-бубу» (неизменно круглую), даёт списывать Августу химию и провожает его до метро. Разговаривают они неприлично много: о звёздах, научной фантастике, книгах, фильмах и мире в целом. Однажды на перемене Август замечает в руках у Димы «Фауста» и с ходу наизусть читает тот самый известный монолог Фауста с его обращением к Духу. Дима выпадает в осадок второй раз. Хотя пора бы уже привыкнуть к необыкновенности Августа. Так вот, про его закидоны. Август часто опаздывает на уроки, потому что школа находится в сердце исторического центра (у них Неву из окна в кабинете математики видно!), а живёт он на Просвете. Это почти Парнас. Это почти преисподняя. Живой листочек не проглянет — сплошные панели, брандмауэры, бетонные стены и урчащие трансформаторные будки. Каждое утро Август трясётся в метро, слепляя воедино селезёнку с мозжечком, бежит по эскалаторам и всё равно опаздывает минут на пять. В какой-то момент Август берёт в привычку подсаживаться к Диме за вторую парту. Не спрашивая, не говоря ни слова, не получая отказа. Подсаживается — и так и остаётся. Перочинным ножом меж рёбер по соседству с колотящимся сердцем. Спросите, что случилось с билетами в Мариинку? В столовке, воротя нос от морщинистой запеканки, Август как-то внезапно рассказывает, что перепродал их кому-то из десятого класса. А на сами билеты тогда потратил весь запас карманных денег, сбережённый за три месяца. Это получается, три месяца Август хотел позвать Диму на свидание? Взрыв мозга. И сверхновой. Где-то в галактике Андромеде, но очень даже ощутимо, аж столовская лавка дребезжит. Диме даже стыдно становится. Человек на него столько денег потратил, а он — от ворот поворот при назойливых мыслях о жалящей в самое сердце симпатии. — Может, сходим в кино? Не Мариинка, конечно, но «Одиннадцать друзей Оушена» тоже ничего, говорят. Голос Димы в этот момент звучит как-то глухо и по-нелепому безразлично, хотя поджилки трясутся, как желе. Глаза то и дело зыркают на реакцию Августа, скрытого своими дурацкими солнцезащитками, и заполошно моргают. — Пойдём. Я куплю билеты, — Август согласно кивает и еле скрывает довольную улыбку, щекочущую губы. — Что ты, не стоит! Я и сам могу… — Я куплю, — с нажимом повторяет Август. Вот прям всралось ему платить за двоих! Дима вздыхает и не смеет больше препираться. Лишь скромным котёнком просит: — Ты только не трать на меня все свои деньги, я ж не стою этого. — Ты стоишь куда больше, поверь. Уж точно больше, чем особняк моего папаши, — цедит Август. Он всегда с неприязнью говорит об отце, прямо-таки выплёвывает буквы, зажимая любые ласковые чувства. Оно и правильно: тот выпнул сына с женой из богатого коттеджа, вычеркнул из всяческих завещаний и жизни в целом. Но и до прощания он был холоден и лжив. Так что не знаешь, где потеряешь, а где обретёшь. В тот вечер Дима с Августом обретают: действительно идут в кино (Август даже там не снимает тёмные очки!), а после гуляют вдоль Фонтанки, пытаются щёлкнуть Чижика-пыжика монеткой в клюв (не получается ни у кого) и заглатывают купленную Димой (под недовольное бурчание Августа) шаверму. Романтика. Этот вечер отдаётся влюблённым звоном в горячей голове Димы, когда он засыпает в своей комнатушке, глядя на плакаты с Пикником. В мозгах нестерпимо трещит и коротит статическим электричеством от мимолётных прикосновений Августа, его рассказов о путешествиях, выпрошенных фраз на шести языках, монологов из старых, как мир, книг, смеха и невыносимо мурашащего голоса. И даже солнцезащитные очки в темноте весенних сумерек кажутся не такими дурацкими. Кстати о них. Нет, Август не придурок, это просто его амплуа загадочного олигарха. И надёжно скрытая дефектность. Узнаёт это Дима совершенно специально. Его эта интрига весь учебный год терзает — а скоро уже экзамены, поступление и страх, сжимающий горло, что после школы они разойдутся как в море корабли. И Дима заталкивает этот страх глубже, глубже, в самое нутро, чтобы он там урчал и сотрясался. Никогда не знаешь, что случится на следующий день, нечего и говорить о следующем годе, так что Дима берёт быка за рога. Август живёт с мамой в съёмной двушке на Проспекте Просвещения. Квартирка такая узкая и приземистая, что кажется — вот-вот потолок обрушится на плечи и раскрошит суставы в пыль. Совсем не дворец, в котором Август привык жить. Но он не жалуется — никогда. От других он тщательно скрывает, где и как живёт, притворяясь отпрыском миллиардера, который обязательно получит своё наследство. Конечно-конечно, словно его не вычеркнули из всех списков. Дима, если честно, не понимает, зачем Август это делает. Притворяется, лжёт, мимикрирует, пускает пыль в глаза. — Это у тебя защитная реакция такая? — спрашивает, заваливаясь на его гадко скрипнувшую кровать. — В смысле? — Август изгибает бровь, что еле видно из-под чёрных очков. Даже дома не снимает. Удивительный. — Ну, ты делаешь вид, что у тебя на карточке миллион, живёшь не на Просвете, а каждое утро летаешь в школу из итальянского особняка, и тысячи слуг лижут тебе пятки… — посмеиваясь, Дима даёт волю своей фантазии и перечисляет всякие несбыточные всячности. Август прыскает от смеха и затыкает ему рот своей широкой ладонью. Даже из-под тёмных (чуть ли не тонированных) стёкол очков чувствуется его сконцентрированный прожигающий взгляд. Дима трепещуще сглатывает, ощущая вибрирующее тепло на своих губах. — Это не так. Ну, почти не так. Просто во мне столько гонора, что люди не переживут его, зная, где и как я живу. Помолчав ещё пару растянутых в часы мгновений, Август отнимает руку от чужого рта и слегка краснеет. Чтобы замять своё замешательство, он продолжает: — Представь. Хотя тебе и представлять не надо… Короче, переходит в твой класс сын миллиардера из Европы, весь из себя пафосный, не привыкший к другой жизни, и с порога заявляет, что живёт чуть ли не на Парнасе, колупается в метро каждое утро, а ещё от него избавился собственный отец. Ты бы захотел с таким дружить? Подтянув колени к груди, Дима двигается ближе к Августу и, силясь заглянуть ему в глаза сквозь пожирающую черноту, серьёзно заявляет: — Мне не важно, сколько у тебя денег на счету, сколько слуг перед тобой пресмыкаются или сколько дворцов в твоём распоряжении. Я тебя уже знаю таким, какой ты сейчас, — Дима осторожно касается ладоней Августа, понижая голос до проникновенного полушёпота. — Мы не можем повернуть время вспять. Да и сам посуди: если бы не эти лишения, которые, конечно, сложно пережить, мы бы с тобой не встретились. Моя жизнь была бы абсолютно другой. Дима смотрит самым трогательным щеночком на свете, и в его глазах плещется необъятная любовь, заталкивающая страх перед будущим (и настоящим) в глубину его бездонного сердца. Улыбнувшись только кончиками губ, Август подшучивает: — Хуже или лучше? — Хуже. Во сто крат хуже. Кто из них первым тянется за поцелуем — не разобрать. Всё это так сумбурно, по-детски трепетно и нежно до мельтешения в грудной клетке, что легче отключить мозг. До этого Дима никогда не целовался. Только девочек клевал в щёку, но это было совершенно не так. Без холодеющих ладоней, без пульсации в горле от подскочившего пульса, без медового головокружения, без вибрации в коленках от нечаянных соприкосновений, отдающих взрывом вселенных где-то в хрящах. Целуются они оба неумело. Воздух прессуется в мелкие соринки, раздражая лёгкие. Губы горят и ловят чужое тепло отчаянно и трепетно, словно вот-вот весь мир сгорит без остатка. И совершенно непонятно, куда девать язык. Дима знает, что существует французский поцелуй, но из них двоих только Август говорит по-французски и ни один не хочет целоваться так пошло, низко и жадно. Поэтому они оба едва ли осознанно отказываются от таковой вульгарности и целуются, как чувствуют. А чувствует Дима очень много. Его вот-вот разорвёт, как завязанный на мёртвый узелок целлофановый пакет, набитый взрывчаткой. В подростках всегда много обострённости. Особенно, когда рядом сидит невыносимо родной человек, которому хочется вручить всё своё огромное сердце, сколоченное из откровений, тайн, комплексов и восхищения. И Дима, проводя ладонями по остроскулым щекам Августа, вручает. Потом запыханно отрывается и хлопает ресницами под съехавшими набекрень очками. — Ты… Август, ты… я… — потерянно тараторит Дима, так и не найдя в себе сил облечь спутанные мысли в слова. — Я тебя тоже, Дим, — ответ щекочет губы, всё ещё находящиеся слишком близко. И в этот момент Дима слишком много ощущает, чтобы прислушаться к логике. Он в помутнении рассудка касается дужек солнцезащитных очков и медленно, давая Августу шанс воспротивиться, снимает их с острого носа. Август не сопротивляется. Понимает, что это нечестно — целоваться и скрывать глаза, в которых заперта душа любого человека. — Так вот оно что… — выдыхает Дима, заворожённо вглядываясь в лицо Августа. Его зрачки дрожат. Буквально. Ежесекундно их мечет вправо-влево абсолютно без устали, словно они подключены к обезумевшему нерву со встроенным моторчиком. — Это некрасиво, да? — скорее риторически спрашивает Август в возникшей тишине. Он с таким смирением ждёт, пока Дима рассмотрит каждый миллиметр его трепыхающейся дефектности, будто уже тысячу раз ощущал на коже этот изучающий, въедливый, насмешливый взгляд. И получает по коленке звонким хлопком. — Я тебе дам «некрасиво»! — умилительно гневно пыхтит Дима. — Август, ты потрясающий, честное слово! И твой этот… как его… — Нистагм, — тот подсказывает со скромной улыбкой. — Да, твой нистагм абсолютно не отпугивает меня. С чего должен вообще? Ты просто невыносимо красивый, тебя вообще ничем испортить нельзя. Понял? Август краснеет от смущения — редкая картина, почти фантасмагоричная. Он улыбается нежно и уязвимо, примирительно кивает и смотрит своими колеблющимися глазами в самую душу. Кажется, что в его хрусталик дребезжащей картинкой заключён целый мир. — Ты тоже очень красивый, — выдыхает Август, едва ощутимо касаясь диминого лица: проводит витиеватые линии по подбородку, скулам, щекам, носу. В его груди так и жмёт сожаление, что из-за вечно скачущей картинки в глазах он не может как следует рассмотреть всю красоту Димы. — Не переводи стрелки, — наигранно брюзжит тот и всё-таки улыбается. — Пообещай больше никогда не надевать эти дурацкие очки наедине со мной. Август изображает оскорбление за свои стильные солнцезащитки, но тут же послушно кивает: — Ладно, так уж и быть, — фривольно тянет он, и под рёбрами у Димы тоже тянет. От любви. А потом тянет Дима — в очередной поцелуй.