Экспромт

То молчит, то вдруг выскользнет едкой строчкой Мне бы просто разобрать тебя на пунктирчики и на точки Записать одной чёткой понятной строкой: Чёрт с тобой, чёрт с тобой, чёрт с тобой

Алоэвера – Понимаешь, девочка

В министерстве правды, а точнее в отделе литературы существовал женский аналог Сайма – Агата Портер. Разница между их работой была лишь в том, что первый избавлялся от ненужных и утративших своё значение слов, а вторая подчистую уничтожала целые стопки книг. На своём рабочем месте она появлялась ровно в семь утра и сразу же утыкалась в монитор, просматривая непомерной длины список литературных произведений, подлежащих тщательной проверке на правоверность, а после либо исправлению, согласовывая их с воззрением партии, либо ликвидации как ненужных рукописей прошлого. До поздна Агата не задерживалась, работала с усердием, но инициативы не проявляла. Товарищ Портер была яркой представительницей серости – значительной массы людей того времени, которые неумолимо придерживались партийной системы, но насквозь идеологически обработанными не были. Проще говоря, такие, как Агата, ещё были способны совершить непреднамеренное мыслепреступление. В частности её несовершенность проявлялась в разных, ничем не связанных друг с другом вещах: растрёпанные вьющиеся волосы, часто спадающие ей на лоб, поскольку заправлять их за уши она забывала; красный пояс – как обозначение причастности к молодёжному антиполовому союзу – вокруг талии девушки также обвязан не был; в том числе чрезмерная эмоциональность Агаты смущала некоторых сотрудников, но звонкий голос, из-за которого постоянные восклицания и свойственная ей привычка к тароторству нервировали её коллег на порядок больше, частая смена настроения и распахнутые зелёные глаза – следствие крайнего сосредоточения на собеседнике ни коим образом не могли скомпрометировать её, так как никаких недозволенных мыслей они не демонстрировали. Располагающая открытость Агаты помогала ей с лёгкостью заводить знакомства и поддерживать практически со всеми работниками приятельские отношения. Будто она была открытой книгой, которую кто угодно мог пролистать вдоль и поперёк и не найти там ни следа неправоверности. Конечно же, окружающее общество с радостью принимало её, не имеющую никаких скелетов в шкафу, а потому являющуюся безопасным вариантом для знакомства и сотрудничества. Некое подобие дружбы с товарищем Портер – очень выгодная кооперация, так как Агата никогда не отказывала в помощи или, если не обладала необходимыми знаниями, совете и ссылке на того, кто разбирается в той области. Чаще всего так называемые «друзья» Агаты были членами внешней партии, её сослуживцами. Многие поговаривали, что и во внутренней партии ей удалось обзавестись некоторыми полезными связями и теперь она могла рассчитывать на более высокую должность. В действительности, и по словам самой Агаты, она контактировала лишь с товарищем ОʼБрайеном – относила ему на подпись бумаги со списком запрещённых теперь книг. Но на каждодневной двухминутке ненависти многие подмечали, что у этих двоих товарищей вошло в привычку садиться на соседние места, а после того, как на экране появлялось лицо Старшего Брата, тихо переговариваться друг с другом. Ничего предрассудительного в этих коротких диалогах, разумеется, не было. Создавалось впечатление, будто Агата Портер и не имела способности говорить о чём-то серьёзном, глобальном. Её мировоззрение было ограничено Лондоном, а вот события, происходившие за его пределами, не так уж и волновали девушку. Будучи патриоткой своей страны она поддерживала войну с Евразией, но новости с фронта не вызывали у неё той бурной реакции, которая была присуща другим «серым» людям. Казалось бы, обычная жительница Океании, родителей которой распылили за инакомыслие, прекрасная сотрудница отдела литературы, уберигающая население от соблазна прочтения и изучения книг – пережитков прошлого. Правда, существовал один неизвестный никому нюанс: все книги, которые Агата заносила в список «устаревших», были ею прочитаны или помечены в её голове как «обязательно к ознакомлению». Она изначально была мыслепреступницей и отдавала себе в этом отчёт. В юном возрасте, когда цензура на литературу только зарождалась, Агата успела прочитать и осмыслить некоторые «вечные» книги, которые стояли плотными рядами в шкафу гостиной. А когда её родители исчезли – чуть позже она поняла, что с ними сделали на самом деле – мисс Портер (в то время так ещё можно было обратиться к молодой девушке) поступила на филологический факультет и, внимательно наблюдая за изменениями в стране, начала выстраивать образ примерной и добропорядочной гражданки, всей своей душой стремящейся работать на благо людей и ограждать их от опасных архаических знаний. Ради безопасности все книги из её домашней библиотеки пришлось сжечь, а потом с широкой улыбкой сообщить однокурсникам о том, как она отреклась от такой пагубной привычки, как чтение. Подобные, направленные на закладывание в своё нутро правильных убеждений и идеалов действия партия всегда поощряла. Оступиться мог каждый, но не каждый мог самостоятельно подняться и, сделав выводы, совершенствоваться без постороннего вмешательства. Авантюра Агаты удалась – она добилась доверия правительства и после вступления в партию места в министерстве. Мысленно товарищ Портер всегда боролась за правду. Но каждый день ей приходилось притворяться и лгать, лишь бы полиция мыслей не остановила на ней свой пристальный взор. Друзья у неё были номинальными. Всё они имели дело с безукоризненной, преданной партии Агатой, никто из них не знал о её оппозиции, которую она подтверждала новой прочитанной книгой, которая её же руками была занесена в список нелегальных. Хотя, кажется, у её начальника закрались какие-то сомнения. Раньше товарищ ОʼБрайен в принципе не обращал на неё внимания, быстро пробегал глазами по документам, ставил на них свою подпись и отдавал обратно Агате в руки, кинув быстрый многозначительный взгляд. В один день он поинтересовался, какие произведения кажутся ей наиболее сомнительными и вредоносными. И она ответила: «Стихи». Только в них, говорила Агата, простыми и понятными большинству словами описаны коварные явления, подстрекающие людей на раздумья сомнительного рода. Похоже, её ответом ОʼБрайен остался доволен. Как и предполагали многие сотрудники министерства правды, на двухминутках ненависти они не разговаривали ни о чём глубокомысленном. К тому странному вопросу, заданному в его кабинете, ОʼБрайен больше не возвращался. Да и как такого продолжительного диалога у них не случалось. Они перекидывались дежурными фразами, наподобие «как дела», и, так как Агата до этого не обсуждала что-то помимо работы со своими коллегами, постепенно эти короткие переговоры вошли в привычку. Девушке хотелось хоть с кем-то говорить о всяких мелочях, за мнение на которые никого не допрашивали в минилюбе и не отправляли на каторгу или вообще лишали жизни. Но предосторожностью Агата не брезговала никогда. Пускай ОʼБрайен и был с ней обходительным и, можно сказать, дружелюбным, в то же время он являлся членом внутренней партии, а значит и верным слугой правительства. Не просто так она его заинтересовала – он хочет её изобличить, да случай ему пока что не подворачивается. Никаких материальных улик против Агаты ОʼБрайен бы не нашёл: она не вела дневник, не пряталась в своём доме книги, не так часто заходила в район пролов, где можно было бы поймать её с поличным. Оставались лишь мысли и слова. А раз даже полиция мыслей не способна контролировать эти образные суждения, возникающие у людей в головах, оставалось лишь хитро построенными предложениями и вопросами заставить Агату проболтаться и выдать себя. — Так ли важна в наше время литература, как по вашему? — непринуждённо спросил у неё в какую-то из встреч в его кабинете ОʼБрайен. — Мне кажется, сейчас, с появлением кинематографа и телевидения, она уходит на второй план, — задумчиво проговорила Агата, сидевшая на стуле напротив него. — Конечно, людям легче зрительно воспринимать информацию, чем пытаться воззвать к своему воображению, которое бы преобразовало текст в картинку. — В этом плане фильмы более практичны, тут я с вами соглашусь. Но существует ведь и множество произведений невозможных для визуальной интерпретации, не так ли? — ОʼБрайен перевёл взгляд на бумаги, лежавшие перед ним. — Скажем, в составленом вами списке найдётся хотя бы одна книга подобного рода? — Честно говоря, я понятия не имею, —призналась Агата с невинным лицом и лёгкой, слегка глуповатой улыбкой. — Никакую из тех книг, что перечислены в этом документе, я не читала. Смею лишь предположить, что романы Альбера Камю было бы сложно перенести на экран. Аннотации к его произведениям крайне расплывчатые. — Кроме того, они написаны на староязе, поэтому понять их сегодняшнему человеку будет нелегко, — рассуждал вслух ОʼБрайен, пристально наблюдая за её реакцией. — Сегодняшнему человеку нет никакого резона даже пытаться читать эти книги. Тем более, — невозмутимо добавила Агата, — они запрещены и подлежат устранению. Порядочному гражданину и в голову не придёт выискивать какие-нибудь уцелевшие копии, чтобы исказить свои правильные убеждения. — А вы не думали над тем, что участники Братства будут распространять эти самые запрещённые книги и смогут разуверить некоторых граждан в их правоте? — До этого политических вопросов ОʼБрайен не касался. Руки Агаты, сложенные в замок, похолодели – ей стало страшно. Одно неверное слово, одно мышечное подергивание, один осмысленный взгляд и она пропала. — Это слишком рискованно, — бесстрастно произнесла Агата. — Вместо книг им бы лучше распространять учение Голдстейна, оно будет эффективнее – людям легче внушить, будто мир, в котором война – это кровавая бойня, свобода – это независимость, а незнание – слабость по средству антиполитической концепции, чем предлагать им ознакомиться с художественной литературой, где нет чёткого разделения на плохих и хороших, а мораль надёжно запрятана под нагромождением тяжелоусваемого текста. На секунду ей показалось, что взгляд ОʼБрайена стал насмешливым, а на его лице промелькнула снисходительная улыбка. Быть может, его восхитило с какой стокостью держалась Агата, но, каким бы изобретательным ни был её ответ, он всё равно ей не поверит. — Мыслите вы обширно, товарищ Портер, — одобрительно произнёс ОʼБрайен, поправляя очки, — но подобно заговорщице. Однако, если бы вы были ей в действительности, то вряд ли бы стали так откровенно со мной говорить. — Не представляю, что бы я сказала, будь я революционеркой, — предельно честно ответила Агата, потому что никогда и никому не пыталась открыть глаза, то есть не занималась основной деятельностью врагов партии. — Но из-за моего уважения и доверия к вам, я вольна говорить с вами чистосердечно и бесхитростно. — Как видите, и я также открыто разговариваю с вами, — хотя в его интонации так и сквозило: «Но стоит вам оступиться, моя благосклонность будет для вас утеряна». — Кроме того, у меня нет повода усомниться в вас, поэтому, товарищ Портер, вы можете быть уверены в том, что я вам также доверяю. Ни единому слову, произнесенному им, Агата не верила. Но её смогло выбить из колеи последнее предложение, сказанное ОʼБрайеном как бы невзначай, но при этом чрезвычайно уж убедительно. Словно он начал сомневаться в своих предположениях и та сразу же отброшенная им возможность её невиновности вновь смутила его, озадачила. Впоследствии ОʼБрайен больше не разговаривал с ней на провокационные темы, количество их встреч постепенно сокращалось, вплоть до того, что видеться они стали только на двухминутке. В те часы, когда товарищ Портер заходила в его кабинет, держа в руках стопку документов, он, не глядя на неё, подписывал их и отдавал обратно. Раньше равнодушное отношение к своей персоне Агата воспринимала как само собой разумеющееся, но сейчас она, кажется, чувствовала что-то вроде досады. Балансировать на краю пропасти, ведя «свестскую» беседу с членом внутренней партии, удавалось ей с большим трудом, однако разговоры с ОʼБрайеном заключали в себе не только стремление переиграть и подвергнуть противника, в них Агата находила и отдушину, способ высказаться и обсудить небанальные темы, кроме войны, политики и экономики, про которые то и дело судачили её коллеги, восхваляя то, как грамотно ведутся дела. Она стала часто думать о том, как бы развивалось их общение, не будь тоталитарного режима. Сама внешность ОʼБрайена – этакий дворянин восемнадцатого века – наталкивала её на перенесение его в другую свободную эпоху. Возможно, тогда они бы никогда и не встретились, ведь жили бы в разных социальных слоях. Хотя, если следовать законам среднестатистического сентиментального романа, то небогатая девушка и напыщенный аристократ просто обязаны были влюбиться друг в друга. Непозволительно это – любить, что сегодня, что сто лет назад. В то время браки заключались ради преумножения своих финансов, а сейчас эти узы нужны лишь для того, чтобы люди выполняли свою репродуктивную функцию. А любовь это так, удачное стечение обстоятельств. Слова о доверии не хотели покидать голову Агаты. Врезавшись в её память, они вызвали у неё смятение, защемили сердце. Ей хотелось верить, что они правдивы, что ОʼБрайен сторонится её именно из-за этой непредвиденной искренности. А ещё ей хотелось, чтобы он снова посмотрел на неё. Совсем недавно Агата заметила небольшую странность – у него в кабинете не было телекрана. Похоже, внутренняя партия была полностью уверена в ОʼБрайене, что несколько её смутило, ведь идеальный и кристально чистый партиец с высокой долей вероятности – мыслепреступник. Впрочем, исходя из всего с ним взаимодействия, сложно было начать сомневаться в его правоверности. Тем не менее, она оказалась не совсем права. Телекран в кабинете был, он находился возле окна, но был закрыт шторой, потому как не работал. И чинить его, очевидно, никто не собирался, поскольку, наверное, сам хозяин кабинета был похуже этой прямоугольной плазменной панели. ОʼБрайен казался Агате безжалостным и хладнокровным человеком. «Казался» – почему-то точного суждения она выразить не могла. Иногда Агата отчаянно надеялась на то, что её заключения окажутся неверными и он не тот человек, за которого себя выдаёт. В один день она, вернувшись с работы, зашла в свою квартиру, повесила пальто и сумку на крючок, сняла туфли, села на кровать и, бессознательно смотря в телекран, заплакала. В сводке новостей как раз говорили о военных продвижениях армии Океании, её слезы вполне могли быть обоснованы, так как пусть и немного, но погибшие на фронте были. А проявила эмоции, позволила себе заплакать Агата из-за бессилия, осознание которого камнем давило на её сердце. Особенно остро сейчас ощущалось вынужденное ради безопасности одиночество. Она всегда старалась держать людей на расстоянии, не создавать с ними близких связей. Дистанция неумолимо соблюдалась и в её беседах с ОʼБрайеном, так каким образом он сумел пробраться в её разум, завладеть её сердцем? Как мало Агата о нём знала, и как этого мизера оказалось достаточно для того, чтобы проникнуться расчётливым и двуличным членом внутренней партии. Сухая характеристика, которую она прочитала вдоль и поперёк, не могла рассказать ей о личности ОʼБрайена. Если подобное было бы дозволено, Агата бы точно спросила у него: «Какая у вас любимая книга?». Признаться, она бы завалила его кучей вопросов, лишь бы узнать каково на них мнение у Джеймса ОʼБрайена. Да, полезная информация в характеристике всё-таки была – Агата узнала его имя. Промакнув щёки грубой синей тканью комбинезона, она легла на кровать, отвернулась от телекрана, закрыв глаза и смирившись с тем, что страдания, принесённые любовью к этому, скорее всего, бессердечному человеку, сможет выдержать. И не позволит ему воспользоваться её уязвимым положением. Ту ночь она провела без сна. — Товарищ Портер, присядьте, — деликатно остановил её ОʼБрайен, когда она, привычно положив на стол документы, собралась уходить. — Подготовка к Неделе Ненависти идёт полным ходом, сами понимаете, времени в обрез. Давно мы с вами не общались, не правда ли? Как вы? Что-нибудь вопиющее произошло с вами за это время? — Наверное, это посредственное событие, но в последние дни меня начала мучать бессоница. — Агата послушно присела на стул. В эту минуту она говорила чистую правду, за исключением причины, по которой она не могла нормально спать. — Разве сверхурочная работа не должна была вымотать вас? — Видимо, мне не хватает сил даже на сон, — удручённо сказала Агата и развела руками. — А у вас случайно нет проблем со здоровьем? — продолжает напирать ОʼБрайен со снисходительной улыбкой. — Нет, благодарю за заботу, со мной всё в порядке, — быстро отчеканила Портер. — Мне показалось, что и вы за это время слегка осунулись. С вами всё хорошо? — Неужели вы волнуетесь за меня? — как-то нерешительно спросил ОʼБрайен. — Да, я, как ваш друг, беспокоюсь за ваше самочувствие, — искренне произнесла Агата, но, увидев, как помрачнел её собеседник, проговорила: — Что-то не так? — Можете перестать разыгрывать передо мной комедию, товарищ Портер, — ледяным тоном произнёс ОʼБрайен. — Вряд-ли бы вы стали считать меня своим другом. Вам ведь предельно ясно, зачем я решил сблизиться с вами. — Что вы хотите этим сказать? — недоумевала встревоженная Агата. — Найти доказательства вашего мыслепреступления – дело времени. Но это не так важно, поскольку мыслей, который посещают вашу голову, уже будет достаточно для того, чтобы отправить вас в министерство любви. Сейчас я предоставляю вам шанс, товарищ Портер, — доброжелательно объяснил ОʼБрайен. — Отрекитесь от тех идеалов, которыми одурачили вас книги, примените двоемыслие и станьте образцовой гражданкой нашей страны. Он встал из-за стола и, подойдя к Агате, сочувственно положил свою руку на её плечо. — Я действительно считаю, что вы занимательная собеседница, и мы могли бы продолжить наше общение, только бы вам избавиться от этих некорректных суждений. Внутри неё будто что-то треснуло. — А я ведь надеялась на то, что вы порядочный человек... — едва слышно прошептала она. — Думала, мы с вами поймём друг друга... — Полно, товарищ Портер, хватит драматизировать, исправиться в ваших силах. Вскочив со стула и глядя прямо в его глаза, Агата «вспыхнула»: — Как же вы отвратительны! Бездушны, раз так играете со мной! Покорный раб системы, который дальше глаз своих не видит! — яростно воскликнула она. — Вы своим пренебрежительным отношением меня без ножа режете! — Зачем вы же сопротивляетесь? — ОʼБрайен схватил её за плечи. — Поймите, вы в меньшинстве. Вас в любом случае «исправят», не лучше ли сделать это добровольно? — Нет, — твёрдо стояла на своём Агата, — я не буду вам уподобляться. Никогда я не стану такой же бесчеловечной! — Такого вы, значит, обо мне мнения? — А разве вы не равнодушны к человеческим страданиям?! Разве в вас есть хоть капля милосердия? Вы слепо подчиняетесь партии, сомневаюсь, что у вас есть хоть какие-то чувства! — Да прекратите вы свою истерику! — повысил голос раздражённый ОʼБрайен. — Не доводите меня до крайних мер! — Физические истязания ничто, по сравнению с тем, какую сердечную рану вы нанесли мне сегодня! — с надрывом проговорила Агата. — А вы и понятия не имеете о том, что сами сделали со мной! Потрясённая его неожиданным откровением, Агата резко замолчала, но, не дав ей даже пары секунд на размышления, ОʼБрайен совершил ещё одно опрометчивое и безрассудное действие – он поцеловал её. Она едва ли не рухнула на пол – с такой силой застучало её трепещущее сердце. Агата потерялась, остолбенела и совершенно не представляла, что ей теперь делать. На староязе, кажется, было слово, описывающее ситуацию, в которую она попала. Экспромт – какой-либо незапланированный поступок человека, не предусмотренное сценарием событие. Неужели ОʼБрайен смог поступиться всеми своими принципами и идеологией ради неё? Неужели он что-то к ней чувствует? Тело не хотело её слушаться, но она попыталась поцеловать его в ответ дрожащими от напряжения губами. Чуть крепче сжав плечи Агаты, ОʼБрайен в последний раз коснулся её губ, отсранился, перемещая свои руки на запястья девушки. — Я люблю вас, — вполголоса сказал он, опустив голову. — Бороться с этим чувством было бесполезно. Из-за вас я стал мыслепреступником. Но, поскольку вы также любите меня, — ОʼБрайен проникновенно посмотрел в её глаза, — сожалеть об этом отречении от партии я не собираюсь. Могу вас поздравить – вы победили, Агата. — Зря вы так категоричны. Ваше поражение относится лишь к потере правоверности. Теперь у вас есть близкий, любящий вас человек, разве это не считается выигрышем, — и, решившись, она прибавила: — Джеймс? — Я не знаю, что будет с нами завтра, но сейчас меня очаровывает только то, как вы зовёте меня по имени. — Приму это к сведению, Джеймс, — ласково произнесла Агата, чем вызвала у него признательную улыбку. — Можно мне вам задать один вопрос? — Вам теперь можно абсолютно всё, Агата. — Какая ваша любимая книга? — В отрочестве мне больше всего врезалась в память «Ярмарка тщеславия» Теккерея, — ответил ОʼБрайен, поправляя очки и вспоминая былые времена, в которые литература не была так подвержена цензуре. — После того, как я стал членом партии книги исчезли из моей жизни. Но вот вы смогли продолжить изучать произведения прошлых столетий. И у вас, наверняка, тоже есть избранная книга. — «Большие надежды» Диккенса, — улыбнулась Агата. — Которые, в моём случае, определённо оправдались.