Киллинг

      Я перестаю идти по Сноудину уверенно, стоило мне достичь его. В этот раз, как и в прошлый, я полностью переворачиваю сценарий игры. Я избежала встречи с Сансом, я переубивала кучу монстров в Руинах и по дороге сюда, и теперь, как будто я не человек, поклоняющийся образу Патрика Бэйтмана, я сижу «У Гриллби» и попиваю стакан воды. В этом прохождении здесь почти никого нет, кроме псов, играющих в карты за столом. Я задумчиво попиваю из стакана и молча киваю Гриллби, когда он предлагает мне налить ещё. И пока бармен неторопливо наливает мне воду, я погружаюсь в раздумья. Папайрус где-то бродит, и наверняка этот высокорослый скелет, как по сценарию, уже отчитал брата за то, что тот бездельничает на посту. Конечно, я могла бы и дальше подыгрывать тому, что создано Тоби Фоксом, но кто сказал о неприкосновенности игровых правил? Они треснули лишь самую малость, но мне этого стало достаточно для того, чтобы избрать свой путь. По факту, конечно, я иду по дорожке геноцида, и чёрта с два, мне нравится этот путь! Он оказался намного легче и посильнее, чем пацифистский и нейтральный. То, что раньше вызывало жуть, стало таким же обыденным, как завтрак по утрам.       Допив ещё один стакан, я кладу на барную стойку монеты и ухожу, кротко бросая взгляд на псовых. Оказавшись на прохладной, вечно снежной улице, я оглядываюсь по сторонам. Где-то среди деревьев маячит уже знакомая мне теневая фигура, голубой глаз которой прекрасно выдаёт её... точнее, его. В прошлом прохождении я рискнула и пошла прямо к нему, и кости проткнули меня прежде, чем я успела раскрыть рот. Оно то и понятно, ведь я убила Папс с особой жестокостью, которая не была представлена в игровых лимитах. Мои искуссные убийства были вдохновлены книгой Брета Истона Эллиса под названием “Американский психопат“. С той поры как я познакомилась с этой книгой, прошло чуть больше двух лет, но я до сих пор помнила её наизусть. В одном из мирных прохождений, когда я тусовалась с Папайрусом, я даже рассказала ему о ней. Сначала он молча смотрел на меня с чуть широко открытыми глазницами, а потом прищурился и с “подозреваемым“ тоном сказал, что у нас, людей, какие-то неправильные сказки-страшилки. Сказки-страшилки... я это прокручивала неоднократно, а потом неестественно смеялась, подобно душевно больной. Точно также я смеялась, когда расчленяла заживо Ториэль, когда при убийстве Андайн разрубила её и из неё попыталась приготовить суши (при этом напрочь позабыв о том, что монстры так-то состоят из магии, а потому она рассыпалась пылью на разделочной доске и плиточном полу), и также смеялась, когда преследовала Альфис, загнав учёную в её же жуткую лабораторию. Сплошное веселье длилось несколько перезапусков подряд, пока в какой-то момент я не решила “поиграться“ с Папсом.       — Вам коричного зайку?– интересуется лавочница, видя как я задумчиво смотрю на тот ассортимент, который она предлагает. Проморгавшись и выйдя на мгновение из раздумий, я натягиваю на себя добрую улыбку и киваю.       — Я возьму пятнадцать коричных заек.– говорю я. Лавочница пару секунд смотрит на меня удивлённо, но затем просто молча кивает и протягивает мне ровно такое количество, которое я попросила. Я даю ей нужную сумму монет и, поблагодарив, покидаю лавку. Раскидав коричных заек по ящикам А и Б, я иду в библиотеку. Кивком поздоровавшись с библиотекарем (который, по-видимому, тоже ящерица), я подхожу к книжным полкам и беру какую-то книгу об истории монстров. Я сажусь подальше от группы монстров, которые оживлённо что-то обсуждали, и открываю страницы. Мои глаза пробегаются по тексту, но кажется, что буквы расплывчатые и ускользают из зрачкового фокуса.       Так, о чём это я? Ах да, Папайрус. Раньше я всегда его убивала так, как хотела игра или так, чтобы это не было жестоким, скорее комично-очевидно-нелепым. Но когда меня захлестнула та ненормальная психопатия, которая во мне окрепла благодаря книге, хотелось поиздеваться над ним. Санса я не трогала, ведь с ним, по правде говоря, всякое желание сражаться отпадает, да и даже после того, как я нанесла ему удар ножом и отняла всё его здоровье, он просто исчез из суда. Так что, даже если бы я и хотела, то потеряла бы желание раскромсать его кости моментально. А Папс не такой. Каким бы крутым он не пытался казаться, на деле он слабый, мягкокостный, ребёнок в тебе взрослого. Его невинность и доброе сердце так и манили моего внутреннего психопата, и я даже не сопротивлялась. Мне давно было интересно узнать, насколько хрустящими бывают кости скелета. Ради этого я сделала сброс, не стала убивать Ториэль, вытерпела Санса, головоломки, пощадила Папса, проявила желание быть его другом. Он был такой радостный, переполненный счастьем, когда я согласилась дружить с ним. Оказавшись в доме, а затем и в спальне Папайруса, я сделала первый заход. Ножи. Перевязанный рот. Толстые слои крепкой проволоки на запястьях и ногах. Его “боевой костюм“ был разорван в щепки, оставив высококостного обнажённым. Я вонзила лезвие ножа в рёбра, совсем близко к душе. Папайрус издал крик, который был сильно приглушен. Хрусты его костей наполняли комнату, и в тот момент я посмела наплевать на то, был ли Санс в своей комнате или нет. Хрусты стали музыкой для моих ушей, а его крики агонии я запомнила хорошо. Мне это нравилось. Я воображала себя тем самым Патриком Бэйтманом – американским психопатом, жестоко убивавшим бомжей, геев, проституток – я ощущала себя не там, где я была в тот миг, и я совсем сбилась с того измерения, где мой разум находится. Он был отдельно от моего тела. Я вспоминала то, как жестоко Патрик убивает Пола Аллена, Беттани, проститутку Кристи, и мой испорченный мозг клялся, что при последующих сбросах я обязательно повторю точь-в-точь эти убийства на... ком-то... Наверное, участь Пола Аллена ждала бы Ториэль, участь Беттани досталась бы Меттатону, а участь Кристи закрепилась бы за Альфис. Ещё в тот момент, пока нож в моих руках заживо кромсал кости Папайруса, мой испорченный разум уже представлял то, как я убиваю всех этих трёх монстров и что с ними бы случилось дальше, если бы они всё же состояли из плоти и крови, как мы.       Из чтения меня выводит подошедший библиотекарь.       — Мисс, библиотека закрывается. Не мог ли бы вы уйти?– говорит он. Я в недоумении оглядываюсь. Действительно, кроме меня здесь никого нет, а на часах почти девять. Я закрываю книгу, ставлю её на место и виновато улыбаюсь библиотекарю. Уходя, я мысленно представляю, как вырвала бы этому ублюдку язык и выколола бы заживо глаза. Теперь я без понятия куда мне идти. Обратно в бар? В отель? Я решаю пройти по дороге вверх и вижу издалека край, где видно лодочника и его лодку, беззаботно наматывающих круги по водам.       Моё веселье кончилось тогда, когда я поняла, что сие удовольствие – ложь, навязанная мною же. На самом деле это было очень отвратительно и жестоко с моей стороны. Его глазницы, широко раскрытые и смотрящие на меня с чистым ужасом... “Боже!, – подумала я в тот момент.— что я наделала!“. Со звоном нож грохнулся лезвием на пол. Я бросилась к Папсу, торопливо освобождая его раскромсанные в щепки и порошинки кости, я шептала извинения как в бреду, и мой голос дрожал. Поздно. Его тело обернулось в пыль, а душа треснула на моих глазах. Я почувствовала такой ужас и страх, которых не испытывала ни при битве с Омега Флауи, ни при первом геноциде, ни при встрече с Сансом в суду. Я дрожала. Я пулей вылетела из дома братьев и ринулась к водопадам. Я спряталась среди эхо-цветов и позволила себе разрыдаться. Я не помню точно, как долго мои рыдания длились и что было потом, но я отчётливо помню, как моё тело разрывают кости. Это прохождение заставило меня отказаться от такого жестокого убийства Папайруса, и всю жестокость, ещё более ужасную, я вынесла на других монстрах (кроме Санса, опять-таки).       Кто-то окликает меня прежде, чем я успела дойти до края, где появляется лодочник. Я узнаю этот голос, моё сердечко сжимается в груди. Я нехотя поворачиваюсь и вижу Папса. Он делает из себя грозгого и самоуверенного че... скелета, наверняка воображая то, как он уже оказывается в рядах королевской гвардии.       — Стой где стоишь, человек!– громогласно говорит он.— Я, великий Папайрус, поймал тебя! И, как будущий член королевской гвардии, я передам тебя в столицу самому королю Азгору!       — Ага, круто.– сухо говорю я. Конечно, он сарказма не выкупает и думает, что я на полном серьёзе. Он что-то говорит, а я молчу. Я смотрю на него, но перед глазами маячит его раскромсанный труп с широко распахнутыми глазницами. Мои губы незаметно подрагивают, по телу пробегают мурашки, поднимая волосы на моих руках дыбом. Моё тело холоднеет. Папайрус замолкает, внимательно рассматривая меня, затем с комично шокированным видом восклицает:       — Человек, да ты весь промёрз!– он поднимает голову и палец вверх, а затем кладёт ладонь на уровне рёбер.— Нет, так не пойдёт. Я, великий Папайрус, не могу передать тебя в столицу, пока ты холодный как сосулька. Больной человек не нужен королю!       — Разве тебя заботит моё состояние?– сухо спрашиваю я, излучая безразличие, маской потрескивая на моём лице. На самом деле мне хочется разулыбаться, кинуться к нему и крепко обнять, ласкательно называя его Папси. Но мы ещё не знакомы по именам, мы ещё не друзья, эта стадия наступит позже.       — Ну конечно! Я скелет с принципами и справедливостью, как-никак, и я не могу позволить тебе заболеть чем-либо. На тебе ведь даже нету тёплой одежды!– сказав последнее предложение, Папайрус демонстративно дёргает короткий рукав моей оверсайз футболки.       — Я ж не знала что у вас в подземелье есть зимний биом.– я скрещиваю руки, слегка нахмурившись. Уголки губ слегка дёргаются. Мне хочется улыбнуться, рассмеяться, а “покер фейс“ делает это хотение лишь более явным. Папайрус берёт и закидывает меня на своё плечо, и уносит.       — Пойдём, человек. Я, великий Папайрус, помогу тебе избежать заболеваний.– говорит он так, будто исполняет долг перед королевой. Пока он уносит меня, по-видимому, то ли в сарай, то ли в дом, я замечаю Санса, стоящего возле бара Гриллби. Нахмуренный, он смотрит на меня и затем показывает жест: палец ко рту, затем палец к левой стороне шеи, потом к правой, а затем этим же пальцем указывает на меня. В ответ я показываю ему набор языкового жеста, которой транслируется лишь в два слова, а затем показываю ему язык и опускаю одной из своих век в хулиганской манере.       “Иди нахуй“.