Черное солнце

awaken i am — roses

billie eilish — blue

Когда всё это началось — никто даже не подозревал, к чему всё это приведет. Уровень катастрофы, если так можно было выразиться в данном конкретном случае, не сравним, на самом деле, с тем, что происходило во время вампиризма и интеллектуальных игр Достоевского — черт бы его побрал — теперь же всё казалось гораздо более легким и безобидным. Однако потрудиться пришлось, и потрудиться сильно, чтобы тот порядок, что кровью и потом выстраивали три столпа Йокогамы, не рухнул. Когда всё это началось, Чуя был у себя дома. Поздний-поздний вечер после работы, легкий ужин, бокал красного вина — для душевного равновесия, прохладный душ и долгожданная тишина. Он сидел в гостиной, уютно закутавшись в плед, и бездумно листал каналы на телевизоре. Маленькое время в сутках, которое он мог посвятить себе. Маленький островок спокойствия. Затишье перед бурей. Что ж, именно так оно и ощущалось — затишье перед чем-то очень масштабным, и в груди у Чуи ревела тревога, только он понять не мог, что не так. Почему. Почему так скребется непонятно где, почему так некомфортно просто сидеть на диване в своем собственном доме — словно кто-то из всех щелей наблюдает сейчас за ним и только и ждет удобного момента, чтобы напасть. Даже его способность от тревожности взбунтовалась, и Чуя едва сдерживался от того, чтобы не пустить трещину по темному дереву журнального столика, на котором мирно покоился недопитый бокал вина. Нечасто его интуиция предостерегала от беды, но сейчас… кажется, это была именно она. Что-то не так. Что-то грядёт. Чуя невольно вздрагивает, накрутив себя по полной, когда лежащий рядом телефон начинает жужжать. — Слушаю, босс. Нет, здесь точно что-то нечисто. Босс не тот человек, который станет звонить по пустякам посреди ночи, когда отпустил уже всех своих исполнителей по домам после трудного рабочего дня. — Ситуация нестандартная, Чуя-кун. Жду в кабинете как можно быстрее, подробности после. Недопитое вино останется на журнальном столике. Невыключенный телевизор сожрет тонну электричества. Пустая тарелка с едой покроется пылью. А пока — Чуя спешно переодевается, хватает шляпу и перчатки, бросает квартиру, и садится на байк — тот самый, который остался ему от Альбатроса. В кабинет Мори Огая он заходит первым, за ним, спустя три минуты, забегает запыхавшийся Акутагава — наверняка бежал, цепляясь за крыши Расемоном, а последней грациозно вплывает Коё. Ещё не успевшая смыть косметику, но уже выглядящая более по-домашнему, что ли: с распущенными волосами и стертой помадой. — Вы быстро. Отлично, — в глазах Мори отражается темная глубина и усталость. Как всегда, впрочем. — На Йокогаму напала большая группа эсперов, и они начали с Вооруженного Детективного Агентства. С их общежития. Среди той информации, которой со мной любезно поделился Фукудзава, есть интересные подробности. Сорок человек со способностями, из которых — управление льдом, молниями, ядовитый дым, ещё несколько неприятных природных катаклизмов, клонирование людей, соответственно, искусственное создание армии, и самое неприятное — контроль разума. Помимо этого, среди них есть десятки вооруженных наемников. Они утверждают, что заложили несколько бомб на территории города, и взорвут их, если не будут выполнены их требования. В кабинете босса царит тишина. — Какие требования? Кто они вообще такие и чего хотят? — спрашивает Чуя, хмурясь. Он даже не садится, шатается вдоль стола. Коё постукивает ногтями по мягкой обивке кресла, а Рюноске стоит, словно солдат, ровно в трех метрах от босса. — Им нужна смерть Дазая Осаму. Они называют себя «Легион» — большей информации у нас нет. — И в чем проблема? — устало и раздраженно вздыхает Чуя. — Эта скумбрия об этом только и мечтает. И помрет, и одолжение нам всем сделает. А потом он замирает на месте, понимая, что никто не шутит. И никакого простого решения проблемы здесь нет. — Стоп, что? Зачем им именно Дазай? Босс не двигается с места и на вопрос не отвечает. — Наша задача — помочь Агентству и защитить город. Желательно, не потерять при этом ценную фигуру, — выразительно говорит Мори, имея в виду Дазая. — Вы трое должны сделать всё, чтобы эта ночь закончилась без поражений. Свободны. Ярость вместе с тревогой сжимается в груди, стекает в кулаки и искрится на кончиках пальцев. Чуя молча кивает и выходит из кабинета. К общежитию Агентства он добирается точно так же, на мотоцикле, взяв с собой Коё — никогда раньше она не ездила с Чуей на байке, оттого и держалась за него так крепко, словно боялась упасть; но Смутная Печаль ещё никогда его не подводила. Акутагава добирается своими силами — Чуя только пожимает плечами, троих на себе он увезти не может, но Рюноске ничего против не высказывает. Здание видно издалека — полыхает так, что не заметить невозможно. Пламя окутывает почти всё общежитие, а спереди какое-то невыносимое месиво из вспышек способностей; это сражаются детективы, отражая атаки с неба свалившегося «Легиона». — Я иду первым. Не лезь в пекло, Ане-сан, боюсь, не успею тебя прикрыть, — бросает Чуя, уверенно направляясь в самую гущу событий. Единственное, что его волнует — жив ли ещё Дазай. Он видит Тигра, видит, как с крыши спускается Акутагава, объединяясь с шкетом из Агентства, видит ярко-зеленые вспышки способности того очкарика, бесперестанно лечащую своих коллег жуткую врачиху, лезвие катаны демона Кёки, видит и того мальчика, который кидается камнями, словно игрушками. Коё окликает его, сразу же призывая Золотого демона, и достаёт свой клинок. — Чуя. Будь осторожен. Он кротко кивает. Его тут же встречает ворох пуль, выпущенных наемниками, и Чуя зеркалит их, отбиваясь сразу от десятерых. Слева от него — длинноволосая девушка, атакующая молниями; она вся искрится и светится, будто сама соткана из электричества, и, что ж, на дилетантку она не похожа — её удары быстры и метки, в цели она попадает точно. Её атаки встречают громкими криками детективы, которых она поражает молниями. Чуть правее — двое эсперов, один из них полышет огнем, сильнее поджигая и без того огромный пожар. Второй бросается глыбами льда, острыми, как кинжалы, пронзая тела. Эти же тела моментально восстанавливаются благодаря Йосано, но даже отсюда, издалека Чуя видит, как она выдохлась. Сколько они уже так держат оборону? Он врывается в самый центр, куда загнаны детективы без возможности выбраться — ни по воздуху, ни по земле. И в голове набатом: Дазай. Где Дазай? — Вы снова проебались, Детективное Агентство! — орет он, окружая всех каким-то подобием купола из гравитации — а на деле это лишь маленькие камни, зависшие в воздухе, с помощью которых он отражает пули и крупные атаки эсперов. — Накахара! — то ли возмущенно, то ли радостно вторит ему Куникида. — Ты вовремя. Он оглядывается и не видит вокруг себя ни Дазая, ни того хитрого детектива без способностей. Где-то поодаль Коё сцепилась с эспером, клонирующим себя и стоящих рядом наёмников. Чуя уверен, она справится. Не может не. — Где Дазай? — Сзади, под защитой Танизаки, — едва слышно шипит Йосано, в очередной раз избавляя себя от смертельного ранения. Она мысленно благодарит регенерацию Ацуши за то, что ей не приходится каждые несколько минут лечить ещё и его. Шипит, чтобы никто кроме них не услышал, и Чуя в мгновение всё понимает. Гениальный ход. Они спрятали уязвимых членов Агентства под иллюзией Танизаки, чтобы никто не смог их увидеть. Как широка его иллюзия, что способность Дазая на неё не действует? Чуя оглядывается — в целом, пространство позволяет, но и он не всесилен, на большом расстоянии весь этот шар вокруг себя он не сможет контролировать в полной мере. — Вы думаете, ваша слабенькая подмога вам чем-то поможет? — хохочет чей-то неизвестный голос. Чуя замечает высокого статного молодого человека поодаль. Непонятно, какая у него способность. — Я повторю ещё раз: отдайте нам Осаму Дазая, и всё закончится. Как наивно. — Да пошёл ты. Чуя вскидывает ладони, и все мелкие камни со скоростью пули врезаются во врагов. В ту же секунду кто-то пытается коснуться его, и Чуя ломает неизвестному руку, отшвыривая со всей силой. — Осторожно! Он едва успевает повернуться, как что-то ледяное касается его шеи, и гравитация Чуи не успевает его защитить. Из разорванной сонной артерии в ту же секунду хлыщет кровь, и Чуя зажимает рану рукой — перчатка пропитывается темной жидкостью, и даже способность не помогает остановить кровь до конца. — Блять! — Он управляет разумом! Йосано! — кто-то издалека кричит, а потом Чуя слышит своё имя таким знакомым голосом. Всё происходит так быстро, что Чуя ничего не успевает понять. Сначала — чьё-то прикосновение и вспышка прохлады по всему телу, отключающая гравитацию, а спустя секунду — бабочки перед глазами, рассеивающие темноту. И он вновь активирует Смутную печаль, защищая детективов от острых льдин и ярких молний. Все живы. А Чуя только что едва не умер сам. — Спасибо, — кивает девушке Чуя, выдыхая. Черт. Что ж, он недооценил врага. Даже его силы мало, чтобы справиться с таким наплывом. Половины эсперов он даже не видит, только чувствует вспышки и атаки; он успевает только защищать детективов и себя, пока те пытаются атаковать и ослабить противников. Самому сражаться в полную силу нельзя, иначе все вокруг будут находиться в большей опасности, чем сейчас. Черт. Черт. Черт! Их нужно вывести. Вытащить из угла, в который их всех загнали. В голове поселяется единственно верное решение. — Эй, Йосано! — зовет он. — Ты сказала правду? Танизаки здесь? Она кивает, хмуря брови. — Что ты задумал? — Этот Танизаки. Он должен спрятать вас всех и вывести отсюда как можно дальше. Я прикрою. Только выведите всех. — Но… — Выведите всех, ясно?! Я знаю, что делаю. Зажатые в углу, мы долго не продержимся, они берут числом и способностями! Очевидно, сам Танизаки всё прекрасно слышит. Поэтому, спустя мгновение после того, как Йосано кивает ему, все до единого детективы растворяются в ночи, будто их здесь и не было никогда. И пока атакующие их враги в это короткое мгновение ничего не поняли, Чуя даёт им шанс. Шанс уйти. Он знает, что Коё поможет. Он знает, что Акутагава поможет — видит, как Расёмон прорывает им укромное место, чтобы вывести сквозь толпу. И тогда Чуя срывает перчатки. — Не дождетесь, ублюдки. О, дарители темной немилости… Не будите меня вновь. Арахабаки ревет загнанным зверем, взрывается черными дырами и поглощает вместе с собой по меньшей мере половину наёмников. По бледной коже Чуи ползут алые узоры, обнимают острыми лезвиями его щеки и кончики пальцев, шляпа вихрем падает куда-то поодаль, и Чуя больше не видит перед собой ничего. Не видит и того, как чья-то невидимая рука ловит эту самую шляпу и растворяется в темноте. Его глаза белеют, а с пальцев срываются черные дыры, когда Чуя взмывает в воздух. Арахабаки ревет; и Чуя внутри ревет вместе с ним — от боли. — Держите оборону! Не дайте коснуться себя! — кричит неизвестный. Его не берут ни лед, ни пламя, ни молнии; ядовитый газ не достает до той высоты, на которой зависает в воздухе беснующийся Чуя. Пули не долетают до цели, а возвращаются обратно с троекратной силой, раздрабливая кости и мышцы наемников в труху. Черные дыры поглощают эсперов вместе с кусками асфальта, кустами и травой, будто ластиком удаляя из этого мира их существование. Чуя вопит и хохочет, захлебываясь кровью; кашляет и кидается почти хаотично черными дырами, словно играясь с жертвой. Он ничего сам не понимает, а зверь внутри него вопит от радости, вопит от свободы, от разрушений, что приносит с собой, рвет и мечет, доставляя страдания не только Легиону, но и самому Чуе. Порча беспощадна. Где-то внутри Чуя надеется, что он успеет расправиться со всеми до собственной смерти. Где-то внутри надеется, что этого не случится, что Дазай успеет; но даже если нет — главное, чтобы все детективы были в безопасности. Были живы. Проходят минуты. Такие долгие минуты, и кажется, что врагов становится только больше, пока его черная дыра не попадает прямо в сердце тому самому эсперу с неприятной техникой клонирования, и в ту же секунду разом исчезает большая часть наемников — то были лишь иллюзии, мертвые копии, неспособные на жизнь. — Остановись! Накахара, всё, прекращай! — кричит кто-то, только Чуя не слышит и не понимает. Мир глохнет; мир затихает, выстрелы и вспышки наконец прекращаются, и Чуя на последнем издыхании изломанной куклой опускается на землю, кидаясь теперь черными дырами просто так, разрушая здание общежития в конец. Он почти не смеется больше, булькает кровью во рту, шатается и хромает, будто каждое движение причиняет ему невыносимую боль — что ж, так и есть. Каждый шаг — пытка. Каждый вздох — пытка. Он пылает ало-черным, и сила его так же мощна, только тело больше не выдерживает. Он поднимает руки в последний раз, и полыхающее здание освещает спасительная голубая вспышка. Чуя застывает на мгновение, а потом рушится мешком на землю, где его тут же подхватывают ледяные руки. — Дазай… — хрипит он и заходится в кашле, едва способный говорить внятно. Дазай здесь, рядом. Держит его. Живой и здоровый, только почему-то весь в крови. Чуя не понимает, его ли это кровь или Дазай всё-таки успел поймать пулю. — Какая послушная собачка, не может оставить хозяина в беде, — улыбается Дазай. Он хочет сказать ему заткнуться, хочет как-то ответить на подкол, но силы невероятно стремительно покидают его. Во всем теле ощущается такая сильная боль, какой он не испытывал очень, очень давно. Однако держится ещё на плаву, не позволяя сознанию утечь во тьму. Один-единственный вопрос, ответ на который ему так необходимо знать, прежде чем он сможет выдохнуть. — Мы… справились? Дазай молчит, почему-то не глядя ему в глаза. Он стоит, осматривается, и в его карих радужках отражается огонь. Пожалуйста. Ему нужно знать. — Дазай… — Дазай Осаму, — голос, тот самый голос, что вновь перебивает Чую. — Наконец-то мы встретились. Ничего ещё не закончилось. Чуя кашляет, сплевывает кровь и цепляется за предплечье Дазая, пытаясь подняться на ноги. — Сиди смирно, — он дергает рукой. — Я тебе… не собака… — рычит Чуя, не оставляя попытки встать. — Чего же ты прятался за спинами, м? Вот уж не думал, что Дазай Осаму окажется таким трусом. Из тени, спрятанный ранее в клубах дыма и копоти, перед ними выплывает фигура того самого молодого человека, и он определенно не выглядит поверженным врагом, только что потерявшим весь свой отряд. — Дазай, отпусти меня. Я… не закончил, — Чуя часто дышит, с трудом выпрямляясь. — Не смей. Никакой больше Порчи. — Я должен. Отпусти. Только тогда Дазай позволяет себе взглянуть на Чую. В его взгляде сгущается тьма и ярость, какой Чуя не видел со времен его пребывания в Мафии на посту Исполнителя. Со времен, когда их боялись и называли самым страшным дуэтом. Со времен «Дьявольского вундеркинда» и ночной тьмы, полной рек крови. — Чуя. Ты больше не выдержишь, ты вообще слышишь себя? — Мне всё равно, я сказал, что я не закон- Его речь обрывается на середине слова, а в ушах с секундным запозданием гремят выстрелы. Автоматная очередь. Пули прошивают всё его тело, и никакая гравитация не помогает — потому что Дазай всё ещё крепко держит его за руку, одновременно с этим обнуляя способность. Чуя ангелом с оборванными крыльями рушится на землю, задыхается, захлебывается. Не может. Ни слова сказать не может больше. — Чуя! Дазай ловит его, хватает обеими руками, пытается как-то зажать раны на его груди, но он весь, весь утопает в крови; и она, стремительная, вытекает реками, пачкает асфальт, пачкает белоснежные бинты на запястьях Осаму, белую рубашку, рыжие волосы — всё вокруг. Нет. Он должен был это предвидеть. Должен был. Чуя не может даже вдохнуть, глотает крупицы воздуха частыми порывами, а его глаза тускнеют с каждой секундой. — Отлично. Заканчивайте здесь. Легион, его выжившие остатки, встают с колен, снова бросаются в атаку. На краю сознания слышится череда выстрелов, и в мгновение Чуя изворачивается, из последних сил активирует способность, глядя прямо в глаза Дазаю, и ловит каждую пулю собственной рукой. Хватает их, горячие, сжимает в ладони, прежде чем его рука обессиленно падает на землю. Защищает его в последний раз. Дазай ни на что больше не обращает внимание. Где-то там, поодаль, с новой силой разгорается битва. Он слышит возгласы Ацуши и Акутагавы, и от следующих пуль Дазая защищает уже Расёмон. А Дазай смотрит. Смотрит на то, как в его руках умирает Чуя. — Чуя, — он сам задыхается. — Не смей, Чуя. Говори со мной. Только не отключайся. — Да…зай… — Я здесь. Ты такой глупый Слизняк, слышишь? Глупый, глупый Чуя. Он цепляется своими же окровавленными руками за него, зачем-то гладит по щеке, убирает налипшие волосы и несет какой-то бред, ни на секунду не отрывая взгляда от мутных голубых глаз. Сухими губами Чуя ловит воздух. Не получается. Ему так хочется спать. — Не смей! Дазай трясет его за плечо, перекладывает голову к себе на колени, больно тянет за волосы и тут же гладит, не зная, что ему делать. — Чуя. Чуя! Пожалуйста. Он ничего не понимает. Почему Дазай так обреченно на него смотрит? Почему он так опечален? Нет больше сил держать глаза открытыми. А Дазай всё говорит, что-то говорит, не верит совсем, а глаза его очень странно блестят. Ему так много хочется сказать в ответ. Чуя пытается — и не может, только едва шевелит губами безмолвно, а на большее сил не хватает. — Я… рад… что ты… жив. Осаму. Ты… должен. Жить. Что-то теплое и спокойное окутывает всё его тело, и в этот момент Чуя понимает, почему Дазай так мечтает умереть. Никогда в своей жизни он не испытывал такого спокойствия. Он закрывает глаза. — Чуя! Его голова обессиленно свисает и замирает. Дазай не знает, что делать. Дазай хочет повернуть время вспять. Дазай не успел. Снова не успел. Не смог. — Чуя, открой глаза. Не смей так шутить надо мной, это не смешно, глупый маленький Чиби. Не время спать. Чуя. Очнись, Чуя. Пожалуйста, очнись. Он больше не дышит. Дазай больше ничего не замечает и не слышит. Как к нему подбегают все эти люди, его коллеги, бывшие и нынешние, его друзья, как Куникида крепко хватает его за плечо, как Йосано стаскивает Чую с его колен, чтобы не касался, как падает на колени рядом Ацуши. Как перед глазами мерцают фиолетовые вспышки способности, как разлетаются вокруг бабочки. Второй раз. Третий. Десятый. Ничего. Лужа крови не исчезает. Раны от пуль не исчезают. Не затягиваются. Если способность Йосано не сработала, больше ничего не сработает. Как он мог. Что-то влажное скользит по его щекам и разбивается о кровавый асфальт. Дазай на автомате поднимает руку и стирает тыльной стороной ладони — не сразу доходит, что это слезы. Откуда? Почему? Он поднимает взгляд и видит Акико, обнимающую себя за колени. Она цепляется руками за свои волосы, закусывает губу, и ловит взгляд Дазая. — Прости, — обреченно шепчет Йосано. Прости, прости, прости. Вот что он хочет сказать Чуе. «Вы трое должны сделать всё, чтобы эта ночь закончилась без поражений» Без поражений, ха? Без потерь? Чуя перевыполнил план. В лицах детективов читается горькое сожаление. Он, Чуя, тот самый человек, что безвозмездно пошел на защиту Агентства и поплатился жизнью, чтобы спасти их всех. Он не должен был этого делать. Но в их глазах он уже стал героем. Вы ничего не понимаете! — хочется крикнуть Дазаю. Вы ничего не знаете. Вы все увидели Порчу впервые и испугались так, словно Чуя оказался под влиянием врага и поменял сторону, сражаясь против вас. Вы все даже понятия не имеете, какой он человек. Человек — не код из 2383 строк, не эсперимент из лаборатории, а настоящий человек. Человечнее любого на этой планете. Как ты мог? — Дазай… — зовет Куникида, и в его голосе слышится робость. Словно он приблизился к опасному зверю и не знает, как к нему подступиться, чтобы не лишиться конечности. — Уходите, — едва слышно шепчет он, а перед глазами — только мертвецом лежащий Чуя, неподвижный, окровавленный и бледный. Чуя, который не дышит, Чуя, у которого нет пульса, Чуя, который отдал всё, чтобы защитить Дазая и его «детский сад». Чуя, который несправедливо был застрелен кучкой идиотов с манией величия. Чуя, который мечтал завести собаку. Чуя, который коллекционировал вина и радовался новым, как ребенок. Чуя, который пережил столько потерь и столько боли, сколько не смог бы вынести никто, кроме него. Чуя, который всегда был и будет второй половинкой Двойного Черного. Чуя, который смеет сейчас притворяться мертвым, как будто это хоть сколько-то смешно. Который смеет валяться сейчас на земле, когда мог бы уже доехать на своём стареньком мотоцикле до дома и валяться с бокалом вина на диване. Чуя, которого Дазай… — Уходите! Все! — он кричит, и детективы пугаются, потому что никогда не видели Дазая таким. И вечность бы не видели, поэтому собираются быстро, оставляют его одного, пусть и нехотя, пусть и недалеко они отходят, чтобы точно убедиться, что Дазай ничего непоправимого не сделает. Он уже сделал. Он уже — не успел. Руки вновь тянутся к нему, Дазай вновь осторожно кладет голову Чуи к себе на колени, склоняется так низко, что не видно больше его лица, и обнимает. Крепко, как всегда хотелось, и как Чуя ему никогда не позволял. Зарывается во влажные, слипшиеся от крови волосы, пока соленые дорожки стекают с его щек. Почему это ты, Чуя? Почему? Он не замечает времени, не знает, сколько сидит так, умом прекрасно понимая, что чуда не случится, и это всё — не страшный сон. Плевать, что в неудобной позе, плевать, что сам ранен, плевать, что пропитан уже кровью по локти. Он слышит отдаленный вскрик. Спустя мгновения на колени рядом опускается замученная Коё, и хватает дрожащими ладонями окровавленное лицо Чуи. Дазай боится посмотреть ей в глаза. — Чуя… — горько всхлипывает она и склоняется к его лбу, оставляя нежный поцелуй. Пачкает слезами. Сама гаснет, словно завявший цветок, и в ней нет больше той грациозности, которая так присуща Исполнительнице. Она рыдает. Дазай никогда не видел, чтобы эта сильная, невероятно волевая женщина плакала. Это ощущается, как что-то неправильное, что-то, чего быть не должно. Коё не должна плакать из-за Чуи. Но она плачет, ведь Дазай знает, как много он значит для неё. Как много времени они проводят вместе. Как она заботится о нём. Дазай знает, как Чуя дорожит ею. — Ане-сан, — зовет Дазай, сам не зная, что хочет сказать ей, и не поднимает головы. Не отрывает взгляда от закрытых глаз Чуи — он словно спит. Он просто спит, он очень устал, он истратил все силы, он использовал Порчу на максимум, он… Наверное, ему стоит извиниться перед ней — по крайней мере, его слова будут услышаны, и не важно, что никто его прощать не собирается. Осаму считает, что не заслуживает этого. — Помолчи, Дазай, прошу тебя. Я прекрасно знаю, что ты хочешь сказать. Я не виню тебя. Как бы я к тебе ни относилась, твоей вины в этом нет. Он мотает головой, совсем с ней не согласный. Виноват. Последнее живое из его души безвозвратно исчезло, и гулкая пустота разрастается колючими ветвями иссушенного леса где-то в глубине. Колет, режет изнутри, и Дазай никак не может понять, что это такое — в чувствах он разбирается очень и очень плохо. Ему больно? Наверное. Он ощущает потерю? Определенно. Он сожалеет? О, да. Руки его не прекращают прижимать к себе Чую и медленно перебирать перепачканные волосы. До тех пор, пока тело в его руках резко не дергается, а окровавленная рука не хватает за запястье. Дазай вздрагивает. Чуя весь светится. Светится своей способностью, и вновь алые узоры покрывают белую, как лист бумаги, кожу, и это вовсе не дорожки крови. А глаза распахиваются, и за секунду всё прекращается, зрачки расширяются, показывая знакомую синюю радужку. Чуя не своим будто голосом хрипит — «Дазай» — а потом вновь рушится, падает, и тогда же из ниоткуда возникает Йосано. Вспышка Исповеди. Следом — ещё одна вспышка. Бабочки. Коё рядом отшатывается, утирая рукавом розового хаори слезы. Дазай наклоняется, кладет дрожащие пальцы на шею, и слышит. Чувствует. Он дышит. У него бьется сердце. Он дышит, у него бьется сердце, и он живой. Чуя живой. Наверное, он просто спит. Где-то в процессе он сам рухнул в обморок и сейчас видит сон. Он говорит одно только его имя, а потом и правда — наяву — падает сам, чувствуя, как уплывает от него сознание. Отголосками ватного абсолютно мозга он понимает, как отключается, как Йосано кричит, как его ловят крепкие руки Куникиды, чтобы он не ударился головой — и всё вокруг обращается темнотой.

***

Дорога тянется графитовой рекой вдаль, теряется среди деревьев в сосновом лесу, темных, уходящих в самое небо тонкими верхушками. Сырость порывами ветра затекает сквозь узкую щель приоткрытого окна; этот же ветер обманчиво ласково качает темные пряди и растворяется среди волос цвета заката. Дазай на пассажирском устало подпирает рукой щеку. Голова его слегка качается от движения машины и совсем немножко бьется о стекло, но ему всё равно — погружен так глубоко в свои мысли, что не замечает даже такого же встревоженного и меланхоличного Чую рядом. Он ведет машину совсем не так, как в городе — здесь ему незачем гнать, он никуда не торопится, и трасса пустая — изредка только проезжают мимо случайные путники и дальнобойщики на огромных фурах. Не только он — они оба никуда не торопятся. Вечереет. Солнца не видно за густыми кучевыми облаками; несколько часов назад прошел дождь, и асфальт ещё не высох. Зеленые ветви, потяжелевшие и погрустневшие от воды, склоняются к земле. Чуя везет их далеко за город, в свой дом на окраине в небольшой японской деревне. Он купил его около трех лет назад — Дазай тогда уже вступил в Детективное Агентство. Чуе хотелось иметь такой уголок где-то в глуши, в одиночестве, среди лесов и пения птиц — там, казалось, даже дышится по другому. Там не было ни городских огней, ни шума машин, ни хаоса людей огромного кричащего города. Не было ни туристов, ни работы, ни коллег, никого. Никто здесь его не знал, и никто почти в эту глубинку не совался; только старики жили в деревушке в традиционных японских домиках. Сегодня — впервые — Чуя везет туда Дазая. Словно впускает его в частицу своей души; будто бы там осталось ещё хоть что-то, что он не доверил бы Дазаю. — Чуя. — М? Дазай не смотрит на него, провожая взглядом обгоняющую их машину — алый свет фар отражается в темно-карих глазах. — Нет, ничего. Чуя бросает на него грустный взгляд — дикость, что Осаму выглядит таким молчаливым; Чуя знает, что — удивительно — его жрет изнутри вина. И это ещё более дико, чем то, как он молчит всю дорогу. Два дня назад Чуя очнулся на больничной койке, а на его ногах, покрытых тонким одеялом, покоилась голова Дазая. Он не спал несколько дней, о чем Чуя узнал позже от заходивших к нему Ацуши и Акутагавы. Дазай почти не успел — и не перестает думать об этом. Слишком поздно добрался до Чуи. Слишком поздно обнулил Порчу. Слишком поздно среагировал на внезапную атаку. Оказался слишком уверенным в том, что угроза устранена, и недооценил противника. Слишком, слишком, слишком — и из-за его просчета, ошибки, излишней самоуверености Чуя едва не умер. Он не просыпался ровно пять дней после той ужасной ночи, но всё-таки был жив. Чуя оказался очень живучей и надоедливой собакой. Бесил до дрожи тем, что он валялся ничком в палате и не смел даже проснуться. Ран на нём больше не было — все исцелены способностью Йосано, только Чуя всё равно был обмотан трубками и проводами, которые следили за его сердцебиением и дыханием. Врачи говорили, что он в коме. Дазай считал, что он просто ленивый слизняк. Ровно пять дней Дазай сидел рядом, возле его постели, и почти не смыкал глаз, почти не пил и почти не ел, пока его сотнями уговоров и обещаний не вывела из палаты Йосано. Когда Осаму очнулся сам, его накрыло стойкое ощущение нереальности происходящего — ему казалось, что всё произошедшее всего лишь ужасный кошмар, такой, от которого не можешь дышать, который сковывает паникой и безнадегой, когда ничего нельзя сделать, чтобы избавиться от этого дикого ужаса. Первое, о чём он спросил первого попавшегося человека рядом — «Где Чуя?». Не сразу, спустя несколько мгновений и успокаивающего быстрого ответа от незнакомой девушки рядом — «Чуя Накахара? Он… в соседней палате» — Дазай понял, где находится. — Ты поймал две пули, в живот и плечо. Потеря крови и сильный стресс, конечно, ты шлепнулся в обморок, — объясняла Йосано, не давая ему подняться. — Тебе нельзя вставать, идиот, — рычал Куникида — но он на самом деле тоже переживал. Дазай не послушался, конечно — рванул в палату к Чуе, как только остался один в своей: так и просидел там всё это время, пока Чуя валялся в отключке, а бедные медсестры пытались перевязать его и заставить принимать лекарства. Тогда, наверное, он впервые так остро почувствовал, что Чуя мог не быть больше в этом мире. С ним. Но сейчас он здесь. Рядом, на соседнем сиденье, ведет свою машину и едет вдоль темного леса навстречу самому спокойному месту, которое он только знает. В багажнике — пакеты с едой и одеждой, в бардачке — пистолет и острые ножи. У Дазая на душе — та же мрачная погода, тревога и страх за жизнь той единственной до сих пор константы в его собственной. Арахабаки — это был он, он сохранил крупицы жизни в теле Чуи. Он сохранил ему, своему сосуду, жизнь. Чертов эгоистичный ублюдок, но впервые в жизни Дазай ему благодарен, и если бы у этого существа была личность, он осмелился бы сказать ему спасибо. — Дазай. Я здесь, слышишь меня? Ты ни в чём не… — Прости. Пожалуйста, прости, Чуя. Чуя замирает, не договорив фразу. Замирает и сбавляет скорость, останавливая машину на обочине, а потом поворачивается лицом к Дазаю — уделяя всё своё внимание ему. — Почему ты остановился? — За что ты просишь прощения? — вопросом на вопрос. Дазай почему-то усмехается, но усмешка эта вовсе не веселая. Обреченная будто. — За то, что я опоздал. Облажался. Чуя глубоко вздыхает. Он никогда больше не хочет видеть его таким — с потускневшим из-за него самого взглядом, с отрешенной усмешкой. — Вот теперь послушай меня, Осаму. Если бы ты опоздал, меня бы здесь не было. Но я здесь. Видишь? — он берет его за руку, цепляя слегка дрожащие холодные пальцы. Второй рукой не глядя прибавляет обогреватель в машине. — Я здесь, живой и здоровый, потому что ты успел. Хорошо? Я не виню тебя ни в чем. Я доверяю тебе свою жизнь, и ты не оборвал её. Понял меня? Дазай вглядывается в его огромные в полумраке зрачки, закрывающие почти полностью радужку. В его глазах, на дне глубинных морей, он не видит ни капли ненависти — вся она испарилась, как влага после дождя под палящим солнцем. Наверное, он верит. Наверное, Чуя прав. Наверное, это всё не сон, потому что вот здесь — этот неугомонный Чиби здесь, держит его в своих теплых руках, смотрит прямо в душу и что-то ещё говорит, а Дазай больше не слушает. «Всё, к чему я прикасаюсь, всё, что для меня дорого, в конце концов — я теряю» Только не его. Никогда. Он живой. Он всё ещё здесь, со мной, в этом бренном мире. Дазай едва заметно кивает. Чуя кивает тоже. — Поехали уже. Показывай свою чибиковскую конуру. — Ха. Тебе понравится. На глупый подкол Чуя даже не обижается. В доме уютно. Чуя разогревает комнаты, включает электричество и воду — и спустя час там поселяется то самое тепло, которое Дазай ощущает и в квартире Чуи в городе, и просто рядом с ним. За окном — сумерки; и кажется, будто тьма окутывает их маленькую крепость со всех сторон, но Чуя зажигает теплый свет в гостиной, и этот самый свет обжигает душу. Освещает их маленький мир на эти выходные. Они, удивительно, но почти без переругиваний готовят еду вместе: Дазаю это дело доверять страшно, но помощник из него неплохой. Подколы — по привычке, совсем не солью на языке, а чем-то сладким, чарующим, с привкусом старых и будущих, новых воспоминаний. В свете теплых лампочек волосы Чуи кажутся жидким солнцем, и Дазаю кажется, что никакое настоящее солнце не заменит ему его собственное, то, что он считает своим личным, пусть это и не совсем так. Дазай успокаивается медленно, вновь возвращая свои потерянные кусочки души на места; а может, самым большим, горячим вблизи и болезненным вдали от него был и есть Чуя. Наблюдать за тем, как он умело раскладывает готовую еду на две тарелки, наливает привычно вино в чистый хрустальный бокал — для себя, и золотистый виски для Дазая, и попутно сдувает с лица падающие пряди челки — что-то нереальное. Будто в другой жизни. Он так спокоен, будто и не был одной ногой в могиле всего неделю назад. — Ты чего застыл? — глаза в глаза, Дазай отмирает, медленно моргая, и не может почему-то отвести от него взгляд больше. Ему хочется… Сам не знает. — Можно…? Чуя считывает в его подрагивающих кончиках пальцев горящую нужду — ему не нужны слова, и Дазай, что ж, он никогда не умел просить чего-то для себя простыми словами. — О, боже. Иди сюда, горе моё. Чуя сокращает между ними тот короткий шаг, полный тяжелого, густого воздуха, и обеими руками мягко обнимает Дазая. Прижимается к нему всем телом, ощущая, как от одного прикосновения Дазай расслабляется, как пропадает напряжение, и как медленно он выдыхает, чтобы уткнуться носом в рыжую макушку и вдохнуть его запах. Как неуверенно, будто не заслужил этого, будто его сейчас оттолкнут и посмеются, он обнимает Чую в ответ, обхватывает его плечи своими длинными тонкими запястьями, обмотанными бинтами. Как крепко Дазай жмется к нему, и это самое объятие напоминает ему, набатом стучит в голове — ведь он жив! Он здесь, в его руках, как феникс, сгоревший дотла в собственном огне и восставший из пепла вновь. Чуя улыбается ему в шею. Он знает — несмотря на все трудности, у них всё будет хорошо. И Дазаю вовсе не больно от объятий, пусть и прошито его тело пулями. И Дазаю не тревожно больше, потому что Легиона больше нет, а Чуя остался жив. И Дазаю — единственное, что нужно — это Чуя рядом. Стрелки часов бьют двенадцать, и Чуя, это маленькое черное солнце, шепотом мурлычет на ухо: — С днём рождения, Осаму.