Наваждение
2 июля 2024 г., 19:00
Дэймон смотрит на мальчишку, который должен дрожать от страха. Перед ним — его самый жуткий кошмар, перед ним тот, кто вселяет ужас и лишает жизни, не моргнув и глазом, но мальчишка только смотрит и смотрит, блуждает взглядом по лицу, обманчиво красивому, практически невинному. Дэймон научился быть невинным, научился быть текучим, словно вода, его отец, Создатель, привил ему навыки выживания, вселил жажду жизни, которой он должен добиваться любой ценой. И ему не важно, кто пострадает или умрёт, потому что он — плод воображения, яркая фантазия из плоти и крови, неспособная на созидание и несущая только разрушение. Но мальчишка тянет вперёд свою руку с тонкими, немного подрагивающими пальцами, касается лица самыми кончиками и не боится, совершенно его не боится. Словно он не порождение человеческих пороков, не воплощение гнусных грехов. Мальчик обманывается его красотой, покупается на внешность, а Дэймон… Дэймону так и нужно, одна практически невинная душа в его коллекцию, загубленная и запятнанная его руками, сломленная и разорванная на кусочки.
Дэймон облизывает пересохшие губы и продолжает стоять, когда, наконец, любопытный мальчик ведёт по его щеке, скользит пальцами на шею и словно воспринимает его за куклу, которая ничего ему не сделает, которая не сможет причинить вреда. Только вот он сможет, с радостью причинит страдания и сделает больно, чтобы потом упиваться, наслаждаться криками отчаяния, попытками сопротивления. Дэймону нравится играться с добычей, нравится оставлять порезы на чистой коже и вжимать пальцы в мышцы до тех пор, пока из горла пойманной пташки не послышится крик. Он пожиратель душ, растлитель чистых тел и просто ночной кошмар, от которого убегают как можно быстрее, а не подходят ближе, чтобы изучить. Красивый мальчик, любопытный мальчик, обернись назад, дверка в твою клетку захлопнулась, заперев, оставив наедине с хищником.
Анавину кажется происходящее нереальным, сюрреалистичным, невероятным сном, жутким и слишком сильно затянувшимся, и нормальный человек, испуганный до смерти парень, должен был бы попытаться проснуться или убежать, или хотя бы отойти, но магнетизм стоящего напротив человека (?) нет, существа, оказывается непреодолимым, диким и выходящим за рамки всего, что он мог чувствовать ранее. Анавин касается лица Дэймона, ожидая, наверное, понять, что это морок, наваждение, бестелесный призрак, явившийся в период обострения его психических проблем, но нет, кожа под пальцами оказывается мягкой, даже тёплой, человеческой. И это пугает больше всего остального, заставляет отдёрнуть руку, но не сбежать. И даже не потому что ему некуда, не потому что он от себя самого устал бегать, просто… магнетизм, неземное, потустороннее притяжение никуда не девается, оно остаётся, держит на месте, когда Дэймон сам делает шаг навстречу, сокращает расстояние, медленно ведёт кончиками пальцев по животу, заставляя напрячь пресс. Он поднимается выше по груди, продолжая смотреть своими глазами-безднами, в которых нет ни добра, ни зла, только пустота, тягучая и вязкая, словно нефть, она засасывает в себя, парализует и подчиняет волю, вынуждая оставаться на месте. А может… может быть, Анавин врёт себе, опять пытается что-то внушить, потому что Дэймон, этот демон или порождение небытия, не мешает ему уйти, только смотрит и выдыхает воздух между потрескавшихся губ, вкус которых Анавину, вопреки здравому смыслу, хочется узнать. Какова на вкус смерть? А тьма? А бездна? А больно ли, когда тебя берёт порождение нездорового ума и проклятого текста? И насколько больно умереть потом, после всего, что сделает с тобой дитя Ада?
Анавина иногда пугают его мысли, навязчивые идеи и реалистичные, жуткие образы, но это всё в его голове, сумасшедшие придумки бездарного автора, который смог как-то привести в этот мир такое творение. Нечеловечески красивое, изысканное, словно дорогое вино, на которое у мальчишки никогда не было денег. Дэймон вызывает не страх и даже не ужас, а благоговение, гипнотизирует, притягивает взгляд, не удерживая физически.
И Дэймон видит это всё на лице мальчишки, представляет, как он бы мог вести по животу не пальцами, а кинжалом, как он с удовольствием распорол бы эти ненужные тряпки, чтобы больше ничего не скрывало от него этого красивого мальчика. Его кожа чудесно бы смотрелась с ровными, идеальными порезами, на краях которых собирались бы алые, словно рубины, капельки крови, стекающие тонкими, красивыми струйками. Анавин мог бы стать произведением, прекрасным творение художника, его лучшим счастливым концом, но… Дэймону пока что не нужен конец, не нужен потухший взгляд и покинувшая тело жизнь. Ему просто нужна эта плоть, ему нужно, чтобы эти глаза налились слезами, а звуки мольбы были бы безупречной, лучшей музыкой, которая звучала бы из этого порочного рта. Поэтому Дэймон наступает, скользит костяшками выше по груди и добирается к тонкой шее, обвивая её пальцами и ощущая, как двигается под его ладонью кадык, когда Анавин сглатывает.
— Будешь трепыхаться, маленькая пташка, чтобы я с наслаждением свернул твою тонкую шейку? — тягуче медленно произносит Дэймон, обманчиво ласково поглаживая кожу большим пальцем. — Но маленькая пташка почему-то не боится, неужели такая смелая… — его голос звучит скрипуче хрипло, словно он никогда не говорил, и он играется с этим мальчиком, царапает короткими ногтями кожу и сдавливает пальцы сильнее, но не добивается даже и проблеска страха, — а если так? — Дэймон медленно подаётся вперёд, приближается, сокращает расстояние миллиметр за миллиметром, практически касаясь носа Анавина своим, и просто блуждает взглядом, надеясь найти страх, найти панику или испуг, но видя только потемневшие ещё сильнее глаза. — Развратная маленькая пташка, — звучит шепотом, практически игриво и с невероятной лёгкостью, потому что Дэймон не верит, что мальчику не страшно, он не верит, что его можно не бояться, поэтому Дэймон напитывается жизнью и собирается сломать этого мальчика, подчинить себе и сделать марионеткой, достойной его счастливого конца.
И вопреки всему рациональному, что существует на свете, Анавин не отшатывается, не боится, смотрит на приоткрытый рот Дэймона и точно знает, что ему нужен этот вкус. Вкус смерти на языке её самого прекрасного воплощения. Воплощения из плоти и крови, с теплой мягкой кожей, бритвенно острыми скулами и лишенными жизни тёмными глазами.
А Дэймон поднимает другую руку, касается большим пальцем нижней пухлой губы мальчика и ощущает кожей влажный выдох, не из-за страха и желания сбежать, а из-за вожделения. И Дэймон давит на горло чуть сильнее, перехватывая немного поплывший от лёгкой асфиксии взгляд, и наблюдает, как эти губы размыкаются, выталкивая воздух. А демону-пороку хочется впитать этот воздух, хочется вобрать в себя жизнь, живущую в теле этого мальчика, и он замирает в миллиметрах от раскрытых губ, чувствуя помешательство и желание обладать, подчинить, извратить, перетянуть на свою сторону, сделать своим лучшим творением, запечатлеть в нём бесконечность. И Дэймон не целует Анавина, он испивает его, пробует на вкус, чтобы знать, каково на вкус человеческое любопытство. У него вкус мятных конфет и дешёвого кофе, ощущающегося на языке. Но Анавин всё равно не протестует, рвано дышит носом, размыкая губы шире, когда Дэймон сосет нижнюю, не закрывая глаз и внимательно следя за любопытным мальчиком, который совершил глупость, когда подпустил его к себе. Дэймон — исчадье ада, порождение самой матери-тьмы, которое поглощает всё живое, превращая в мёртвое, запечатлённое в вечности искусство.
Вот только Анавину всё равно, он поднимает руку, касается пальцами ладони, держащей его за горло, ведет выше по рукаву куртки и снова тянется к прекрасному лицу. Он ощущает текстуру гладкой, тёплой кожи, скользя по линии челюсти, ощущает мягкость и нежность красивого лица, и обмякает окончательно, отдавая себя во власть, подчиняясь, позволяя сделать с собой всё, что угодно.
А Дэймон делает, смотрит в лисьи глаза с такими знакомыми проблесками сумасшествия, которые через мгновение скрываются под закрытыми веками, и тоже прикрывает глаза, проникая языком между чувственных, греховных губ, и ведёт по языку Анавина своим, слизывая с него похоть и будоражащее желание. Пташке уже поздно улетать, с поломанными крылышками она обречена на смерть, а он намерен их сломать, выдернуть каждое пёрышко и пустить по ветру, оставляя след.
И Анавин должен же захотеть убежать и спрятаться, хотя бы сейчас осознать, насколько дикие вещи происходят в его спальне, и, наконец, уничтожить эту рукопись, сделать хоть что-нибудь… Вот только он не может себя заставить, не может сдвинуться с места, но не потому что Дэймон держит за горло, затрудняя дыхание, не потому что Дэймон касается его лица другой рукой, просто демон внутри самого Анавина, его воплощение гнусных желаний и похоти, хочет этой боли: потусторонней, нечеловеческой, которую не способно причинить ему ни одно земное существо. Поэтому он обхватывает предплечье сжимающей его горло ладони, открывает рот шире и подчиняется демону. Демону, которого извратил сам, собственными руками и словами, чтобы теперь этот демон отпустил себя и причинил ему страдания. От которых, почему-то, тело начинает плавиться и расслабляться, словно это то самое искупление, которого всегда желал Анавин, но никогда не находил его. Не находил, потому что просто не там искал.
— Моя заблудшая пташка, — шепчет Дэймон, отстраняясь на несколько миллиметров от губ Анавина. Порочных, пухлых и таких, которые должны растягиваться от крика во всё горло, кривиться от мучительной боли, эти губы тоже должны подчиняться.
Дэймон целует мальчишку снова, сжимает напоследок горло, ловя на язык хрип, и расслабляет пальцы, ведёт ими вниз по груди, еле касаясь самыми кончиками. Он целует вальяжно, практически лениво, пожирает жаркий рот, проникая в него и вылизывая языком. Анавина хочется распробовать, посмаковать, узнать вкус его боли и сладостный трепет отчаяния. Но глупый мальчик не отстраняется, не спешит прикасаться, отвечает на поцелуй, будто наслаждается, словно… не боится.
А Анавин и правда не боится, чувствует на кончике языка привкус тьмы, и упивается ею, получает удовольствие словно в последний раз, поэтому подаётся навстречу своей личной погибели и произведению искусства, медленно вплетает пальцы в тёмные волосы и выдыхает Дэймону в рот, произнося чётко, бесстрашно, пылая в руках своего смертного греха:
— Заблудшей пташке нет места на воле. Нет места нигде, даже в собственном теле.
Дэймону нравятся эти слова, смешанные с отчаянием и трепетом, сюрреалистичным в сложившейся ситуации, но таким сладостно вкусным и пряным, оставляющим после себя только ещё большее желание. Он — существо без мира и правил, живущий по собственным законам, и сейчас его закон гласит, что он может взять то, что ему так отчаянно дают, не задумываясь и не сомневаясь. Дают почувствовать власть в полумраке комнаты, не прибегая к силе, отдаются под его контроль, расслабляя тело и буквально крича: «Я не боюсь тебя». Поэтому Дэймон выдыхает в горячий рот, неспешно, тягуче просовывая руку под ткань футболки и опуская всю ладонь на плоский дрогнувший под прикосновением живот. Кожа нежная и мягкая, без единого изъяна, поэтому её хочется касаться снова и снова. И Дэймон касается, проходится пальцами по животу и боку, оглаживая тазобедренную косточку, и ведёт выше по рёбрам, пока другой рукой гладит шею и линию челюсти, ощущая беззвучные стоны на языке.
Анавин думает, что он сошёл с ума окончательно, что ему самое место в психушке, но не желает останавливаться, скользит по языку Дэймона своим, медленно и чувственно целуется с демоном, послушно отступая, когда его куда-то разворачивают и ведут, в следующее мгновение чувствуя под спиной мягкую постель, а над собой видя нависший ночной кошмар. И мальчишка сразу вспоминает их первую встречу, когда он лежал на земле и дрожал от страха, видя над собой кого-то с безумной улыбкой и до сих пор помня прикосновение холодного металла жетона к своему подбородку. И вот они снова в таком же положении, Дэймон нависает над ним, успев скинуть куртку, вот только Анавин больше не боится, поднимает руку и гладит по щеке, ощущая себя тем, кто смог прикоснуться к тьме и не умереть. Кто смог попробовать на вкус смерть и выжить после этого.
Дэймон смотрит в лицо красивого мальчика, впитывает его желание и поворачивает голову, скользит своей ладонью по его руке, огибает предплечье, чуть царапая шершавыми пальцами, оглаживает внутреннюю часть мягкой ладони и переплетает их пальцы, желая это нарисовать, запечатлеть на бумаге сплетение их рук, погружая кисти в чью-то кровь и делая этот рисунок особенным.
Анавин сглатывает вязкую слюну, заворожённо наблюдая за тем, что делает его персональный кошмар, и сжимает его пальцы между своими, сразу же привлекая внимание:
— Анавин, ты станешь моим лучшим творением, великолепной последней жертвой, моим счастливым концом, — хрипло говорит Дэймон, облизывая потрескавшиеся губы. Он опускает их соединённые руки над головой мальчика, наклоняется ближе к лицу и слышит произнесённое шёпотом:
— Это ты моё творение, мой ангел смерти, несущий разрушения, — Анавин дрожит, произнося эти слова, ведёт свободной рукой демону по груди вверх, ласкает шею и зарывается тонкими пальцами в тёмные волосы, притягивая Дэймона к себе. После слов о том, что его хотят убить, ему хотят причинить боль, он должен испугаться, должен хотя бы сейчас очнуться от наваждения, но вместо этого он сам первый целует того, кого привёл в этот мир, сам обнимает за шею и глухо стонет, сгорая от вожделения.
А Дэймону нравится ощущать на себе человеческие пороки, нравится чувствовать дрожь зажатого между ним и кроватью тела, но ещё больше ему нравится упиваться сладостным поцелуем, прикусывать и посасывать мягкие, пухлые губы, скользить языком по языку в чувственном, смертельном танце и ловить его выдохи своим ртом. И он убеждается с каждой секундой всё больше, что эта пташка — его самый прекрасный хэппи энд из всех возможных, вот только ему хочется «the end» отсрочить ещё немного, прощупать границы и рамки, после которых мальчик снова начнёт его бояться, снова попытается сбежать, а не будет подаваться в поцелуе ближе, утробно выстанывая, и теснее прижимая к себе, не оставляя ни миллиметра между их телами.
Красивый, любопытный мальчик ещё не знает, на что идёт, приручая дитя тьмы и отдаваясь ему без толики сомнений, не понимает, какую боль и страдания ему могут причинить, всего за несколько мгновений лишая способности сбежать.
Вот только Анавин не хочет сбегать, жаждет ощутить на себе силу и мощь этого потустороннего существа, желает быть сломленным им же и с наслаждением поддастся его воле. С таким же наслаждением, с которым отвечает на этот поцелуй, сплетаясь языками. На поцелуй со вкусом тьмы.
