Один вопрос

      Лима скользит взглядом по чашке, расписанной замысловатым узором, в индийском стиле; чашка наполнена горячим чаем, от него исходит жар и терпкий аромат трав, названий которых она точно не знает. Скользит по улочке — чистой, многолюдной; рассматривает прохожих — в большинстве, загорелых и изнуренных от рабского труда. Амала говорит, что это правильно; это традиция; это каста. Возможно, стоило задуматься еще в тот момент…       Лима смотрит на убранство местного кафе для туристов, выполненное в знакомом европейском стиле; работники, правда, местные, разговаривают на английском с трудом, но это ничего. Главное — суть понять можно, главное — суть донести удается; диалог ладится, и вместо чашки чая ей не приносят чью-то голову на подносе.       Амала говорит на английском, как на родном, только при попытке объяснить им свою позицию, Лима чувствует, что смысл ускользает; что в какой-то момент она слышит только набор знакомых слов, которые не может связать в предложение, а предложение — в мысль, а мысль — в убеждение. Вначале она невежливо пялилась, широко раскрыв глаза, когда Амала со светящимися от энтузиазма глазами пыталась убедить, что те жестокие убийства и расправы были просто… Детерминированы. Кали-Юга, конец света, последний рубеж и прочая-прочая-прочая. — Неужели ты бы выбрала спасение одного взамен жизней миллиардов? — приподнимает бровь Амала; еще не раздражение, но надменность искажает миловидные черты.       Лима вспоминает их первую встречу и свою немного неловкую улыбку, вспоминает, как Амалу тошнило от вида трупов, как она боялась, что сходит с ума и с неохотой рассказывала про видения, постепенно открываясь; и сравнивает с тем, что видела несколько ночей назад — безумный взгляд, маниакальный, бешеный, жаждущий и наслаждающийся творящимся адом; контраст свернувшейся крови, застывшей рубиновыми камнями на бледном лице; ритуальный нож, крепко сжатый в пальцах, с легкостью и разгульной уверенностью, проворачивающийся в кишках Приянки. — Я бы выбрала не убивать, Амала, — качает головой Лима. — И тогда погибли бы все, — сжимает пальцы в кулак она; губы кривятся в покровительственной улыбке, Лима хотела бы посмотреть отражается ли эта эмоция в глазах, но не может заставить себя подняться на пару сантиметров выше — возможно, глупо бояться Амалу, учитывая, что она спасла их с Киллианом жизни, но глупым бы было отрицать изменения, произошедшие с ней за период расследования преступлений. — Разве ты не понимаешь? — Не понимаю, — отвечает Лима, передернувшись всем телом. — Не понимаю. Ты же считала, что Дубеи — жестокие убийцы, свихнувшиеся культисты, а теперь… Теперь ты с ними заодно. Ты убила человека, Амала, очнись! По нашим законам ты должна сидеть в тюрьме!       Амала фыркает: — По вашим законам, — прикрывает глаза; утомилась, — язвит мысленно Лима, — заниматься самообманом. — У нас здесь свои порядки. — И я не обязана соглашаться с ними, — отвечает на выпад и допивает подостывший чай. Снаружи так жарко, что асфальт плавится, не говоря уже о голове. Может поэтому здесь все отбитые? — размышляет она и мельком улыбается, внезапно понимая от кого набралась такого сленга. — Не обязана, — кивает Амала; солнечный луч подсвечивает темные пряди волос, Лима следит за игрой света так внимательно, что слезятся глаза. — Но я не хочу расставаться врагами.       Лима смотрит на пустую чашку, на изящный чайничек, на снующих официантов, на свои ногти, куда угодно, но не на Амалу; трудно выдавить из себя ложь — она этого не любит. — Я благодарна за спасение, — останавливается на шее; если приглядеться, можно заметить пульсацию сонных артерий. Ритмично, быстро. — Но понять тебя… Это выше моих сил. Ваша богиня жестока, раз требует таких подношений, и я думаю, что… — Не смей, — предупреждающе шипит Амала; тело напряжено так, что на секунду Лима опасается быть убитой прямо здесь. — Не говори о том, в чем не смыслишь.       Лима проглатывает слова-сравнения Кали с гомицидоманами, испытывающими наслаждение от страданий и смертей жертв, во-первых, зная, что ничего этим не добьется. Во-вторых, Амала за это вполне может наказать даже близких людей.       В лучшем случае, пришлось бы выслушивать объяснения. Наверняка, она бы сказала, что Кали не бездумно требует определенных подношений, в отличии от серийных маньяков, а создает условия для изменений, для оттягивания конца света.       Все это смешно. Лима кивает и быстро встает, прощаясь.       На этом все.       Вопрос «Почему?» — она так и не озвучивает, даже мысленно. Амала смотрит на удаляющуюся спину спокойно: кто не принимает Темную Мать, такой какая она есть, тот должен уйти с ее пути.