Скучал

родной, 11:03 неужели тебя и правда не будет?((( Дима и сам в это до конца не верит, если честно. Наверное, раньше он и любил эти яркие телевстречи, события которых после воспроизводил в памяти лишь глядя на большой экран телевизора. Наверное, любил видеть рядом с собой людей, любил это бесконечное, порой очень навязчивое внимание, любил чувствовать себя настолько нужным. Наверное, когда-то всё это было важно для него... Сейчас он уже не помнит времена, когда всё было иначе. Матвеев переворачивается на спину и подминает под себя подушку, вновь заходя в диалог. Он с грустью перечитывает сообщение, сам всё ещё не верит в то, что действительно останется сегодня дома, а затем заходит на чужой профиль. Снова и снова пересматривает фотографию, такую живую, такую безупречную, снова воспроизводит в памяти чужой образ и в итоге со стоном утыкается лицом в подушку. «Ну почему ты такой красивый». Москва только-только просыпается после прохладной, нелюдной ночи. Она растрёпанно раскрашивает тонкие облака на небе и приветливо встречает большое рыжее солнце — оно выглядывает из-за высоких домов и издалека очень похоже на апельсиновый бок. Внизу снуют люди, спешат только что отправленные трамваи, все куда-то опаздывают — только Дима медленно выходит на балкон с чашкой кофе и ставит его на подоконник. Дима здесь ненадолго, и скоро он снова уедет, но пока что ему выдалась возможность насладиться тихим городским утром. Он прикрывает глаза, на себе ощущая последнюю каплю утренней прохлады, которую скоро рассеет пыль и невыносимая городская жара. Все всё ещё куда-то спешат, летят, мчатся — только Дима всё ещё не может дать себе ответ на этот вопрос. Почему такой невероятно красивый этот Олег. Воображение тут же рисует ему такой близкий и родной образ, как Шепс сейчас впопыхах собирается и бегает по квартире, потому что снова проспал, как поправляет у зеркала волосы, как спешно застёгивает рубашку, а в перерывах ещё и беззлобно поругивается с Сашей, что тот не разбудил. И вот он, весь нелепо заспанный и растрёпанный, всё ещё до невозможного красивый, вылетает из подъезда, садится в заранее заказанное такси и поскорее заходит в диалог с ним, с Димой, чтобы увидеть это колкое «я никуда не поеду. не хочу». Наверное, он с первого раза не поймёт и не поверит, а поэтому прочитает ещё несколько раз, спросит, почему же так вышло, а потом в расстроенных чувствах уберёт телефон в карман и привалится виском к оконному стеклу. Дима не может объяснить, почему. С некоторых пор стало просто тяжело выходить на улицу. Он скучает. Наверное, впервые в жизни так сильно. Если раньше Дима чувствовал лишь лёгкую грусть, расставаясь с человеком, то сейчас это чувство заполняло его полностью, затмевало разум, оно будто бы въедалось под кожу и попадало в кровь, и теперь Матвеев мог часами лежать, глядя в потолок, и тихо кусать губы, надеясь, что когда-нибудь переболит и отпустит. И всё будет как раньше. Не будет. Дима в отчаянии. Нет сил собираться, не хочется выходить из дома, хочется лежать и не чувствовать этой невыносимой тяги. Каждый вздох отдаётся болью в грудной клетке, каждое движение болезненным сдавливанием. Он лежит ещё несколько часов, почти до вечера, хотя, казалось бы, утро было несколько секунд назад. Все уже там. А Дима здесь. Хочется к Олегу. Хочется не воспроизводить фантомно в памяти его слова и касания, а почувствовать всё снова, наяву. Хочется по-детски сжаться в его объятиях, уткнуться носом в шею и вдохнуть такой родной запах. Дима соскучился. Первый раз так сильно. И единственный путь к нему лежит через холодный российский автопром, через лабиринты московских улиц, через непробиваемую толпу фанатов, туда, в готзал — прямой путь в его объятия. Дима не хочет видеть людей. Точнее, наверное, не всех. Он принимает решение, серьёзное, пожалуй, для нынешнего состояния, тяжёлое, но в итоге приводящее к желаемому — Дима курильщик, а поэтому сравнивает эту зависимость с никотиновой ломкой. Он поедет. Они увидятся. Дима больше так не может. Дмитрий Матвеев 15:55 прости меня. я погорячился. много раз. а ещё я очень сильно по тебе скучаю. я ни по кому так не скучал, как по тебе Олега в сети не было уже много часов, а это значит, что, скорее всего, он уже в зале. Там он вряд ли полезет в телефон проверять сообщения, но Диме действительно стыдно, настолько, что попросить прощения хочется прямо сейчас. Пожалуй, в последнее время он действительно слишком холодный. А Олег не сердится — Олег переживает, всё ли с его котёнком сейчас в порядке. "Будь ты рядом, я бы тебя не отпускал. Никогда". Дима собирается. В дурацкой спешке, даже не смотрит, что надевает, позже понимает, что это уже старая и потёртая в некоторых местах толстовка, но сейчас плевать, плевать на всё, потому что там Олег. К нему любым. Главное — как можно скорее. Такси так же быстро. Утренняя прохлада сменяется запахом дождя и пасмурным небом, когда Дима вылетает из подъезда. Бегом в машину, вместо приветствия лёгкий кивок, а внутри набатом такое желанное, терпкое, уютное, проснувшееся после долгого сна, счастье. Оно щекочет живот и рёбра. Оно пробирается в сознание радостным предвкушением, заставляя глупо улыбаться своему отражению в стекле, по которому стекают мокрые капли дождя. Оно большое — распирает изнутри. Диме хочется бежать, лететь над крышами автомобилей, скорее, скорее — ведь там Олег. Там он снова обнимет его, как раньше — и им никто не посмеет мешать. Дима пробирается через толпу и смазанно отвечает на приветствия. Дождь уже разошёлся и теперь нещадно бил по голове и по плечам — толстовка промокла насквозь, а короткие волосы висели крысиными хвостиками. Дима подумал, что в совокупности с крайне неряшливым видом, синяками под глазами и старой толстовкой, он выглядит, пожалуй, не как человек, собравшийся на мероприятие. Максимум этим мероприятием могли бы быть похороны, но сегодня вроде никого не должны были хоронить — разве что хорошую погоду, чью-то самоуверенность и Димкину затянувшуюся грусть. Матвеев чувствует, как по губам стекают мокрые капли и сам же улыбается от этого. Высокое, но такое изящное здание, в котором он встретил самого лучшего человека, наверное, запомнится ему до гроба. Он здесь. Он снова здесь. На улице Олега нет, значит, все уже там — ждут победителя, который скоро явится сюда с рукой, как явился когда-то и Олег, и сам Дима. Матвеев, к слову, в тот день ужасно волновался. А Олег нет. Олег выходил счастливый, с искренней яркой улыбкой. Дима жалеет, что не был рядом ещё тогда, в его первую безоговорочную победу — но уже тогда гордился безумно, гордился и гасил в себе эти странные чувства. Больше, чем просто радость, глубже, чем просто привязанность. Дима влетает в приветливо распахнутые двери, в глаза тут же бьёт яркий свет — на него с удивлением оборачиваются близ стоящие люди, смотрят странно, как на инопришеленца, перешёптываются, потому что Дима... Не похож на того Диму, которого все привыкли видеть. Он похож на несчастного на необитаемом острове, потерянного путника, пропащего человека. Он похож на тех, кто пропадает без вести и потом находят — уставшего, замученного, без капли крови в ещё живом теле. Он похож на усталость во плоти. Но даже так он появляется в стенах этого здания эффектно. В толпе знакомый взгляд, от которого прошибает током, забавно приподнятые брови, а на губах беззвучное застыло «Дима». Олег стоит в окружении ведущих, на них обращены все взгляды, и Дима, мокрый с головы до ног, выглядящий не лучше огородного чучела, сейчас улыбается так ярко и счастливо, что никто и ничто с ним не сравнится. Секунда — Олег сначала очень медленно делает шаг вниз, спускается со ступеньки, смотрит, всё ещё не веря в своё счастье, а потом вдруг, будто бы наконец поверив, пулей летит навстречу. Ещё секунда — Матвеев цепляется пальцами за рубашку, впутывает в чужие волосы, утыкается в плечо и чувствует, как глаза щиплет счастье. Дима чувствует, как по щекам стекают слёзы, и тут же жмётся к родному плечу сильнее, чтобы никто этого не видел. Они стоят на виду у всех, обнимаясь слишком крепко и слишком долго для друзей. Олег шепчет что-то невнятное ему в макушку, а затем невесомо целует, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть в глаза. В уютные и любящие. В большие и заплаканные. В родные. Матвеев по-дурацки смеётся и пытается стереть непрошенную влагу. Ни одним эпитетом невозможно описать того, как же сильно он скучал. — Дурашка, промок весь... Ну котёнок, ну как ты вот это делаешь, а? — Олег снимает с себя лёгкую кофту и набрасывает на Диму, сразу же треплет ею по влажным волосам, по плечам, ниже, к рукам, к самым запястьям, а потом снова крепко обнимает. — Не заболей, пожалуйста. — Не заболею, — тихо обещает Дима, утирая слёзы чужим рукавом. — я скучал. — Я тоже, — слышится над головой тихий голос, и Олег отстраняется, теперь окончательно. Матвеев разочарованно вздыхает и кутается посильнее в чужую куртку, наконец согреваясь. От неё пахнет теплом и воском, а ещё почему-то мёдом. Диме она великовата, свисает с бёдер как платье, но он привык — вещи Олега всегда большие для него. Он стоит, щурясь и всё ещё счастливо улыбаясь, когда Шепс берёт его за руку и со словами «пойдём подальше от этой шумихи», которые Дима слышит как будто бы сквозь толщу воды. Олег кивает всем напоследок и уводит Матвеева за собой, а тот идёт покорно, всё ещё крепко держа Олега за руку. От него пахнет теплом. И ладонь у него тёплая, и Дима греется, прижимаясь лбом к чужому плечу. Они уходят дальше от камер, дальше от фанатов, дальше от людей, всё ещё крепко держась за руки. Под дальним крылом было небольшое местечко с крышей, что-то вроде навеса, под которым было удобно прятаться в дождливую погоду. Туда Олег и Дима уходили курить со съёмок битвы сильнейших, и туда же они идут сейчас. О нём не знает больше никто, это только их тайное место, и сейчас они снова тут, а тёплое чувство ностальгии привычно щемит сердце. Дима прижимается спиной к кирпичной стене и тут же несдержанно притягивает к себе за воротник Олега, целуя и обвиваясь обеими руками, ещё крепче, в миллион раз крепче, чем там, в зале. Сердце стучит где-то под чужой кофтой, а на губах повисает терпкий вкус чужих сигарет — Дима такие не курит, но всё равно их вкус узнает из тысячи, потому что их курит Олег. Сейчас, когда он целует Матвеева в щёки, в нос, в виски, спускается на шею и оттягивает чужой воротник, об этом думается в последнюю очередь. В принципе думается в последнюю очередь, потому что здесь и сейчас они с Олегом — прячутся, как школьники, как воры, как те, кто делают что-то неправильное. Но они — это они. Где-то, может быть, и неправильные. Где-то не такие. Но пока Олег рядом, Дима не почувствует себя хоть на грамм хуже. В зал они возвращаются через полчаса — улыбающиеся, счастливые, но насквозь мокрые. Их со смехом принимают в шумную компанию, треплют по волосам, говорят, говорят бесконечно — у Димы уже перед глазами всё плывёт, но он всё ещё невозможно счастлив. Ещё утром он лежал на кровати, едва дышал, а все мысли занимал только Олег — теперь он рядом. Не в мыслях — живой, настоящий. Дима слишком счастлив. Он улыбается и прикрывает глаза, опускаясь на заботливо представленное плечо под тихий рассказ о том, какого большого и красивого ежа Олег видел вчера в лесу.