Коричневый

Генри любил естественность и природные цвета. Там, где он тщательно выбирал джемперы и галстуки миндального, зелёного и серого цветов, его будто намеренно окружали неестественные, мертвые тона. Неоновые вывески магазинов, кислотные юбки и кофты студенток Хэмпдена, тошнотворно канареечные обивки мебели — они действовали ему на нервы, заставляли и без того устающие глаза болеть. Находиться в кабинете Джулиана всегда было приятно — вещи там стояли в определенном порядке, который никогда не менялся, сколько бы Банни не перекладывал с места на место старые издания и мелкие сувениры в шкафах-витринах. Шторы, кружки, чайник — все сочеталось между собой в приятной какофонии бежевого и коричневого. Генри казалось, что их группа идеально вписалась в это место: они не выбивались каким-то неуместным элементом, а дополняли его, как дополняли дом Джулиана старые вазы с меандром, оливковые деревья в глиняных горшках и разбросанные повсюду ручки Монблан. Даже Фрэнсис с его аляпистыми рубашками и шейными платками и Банни в его протертом пиджаке смотрелись гармонично. Но лучше всего там смотрится Ричард, милый Ричард с его тёмными кудрями и почти трогательно доверчивым взглядом, из-за которого вокруг него хищно кружил каждый из группы. Банни любил лжецов, потому что любил подлавливать их на лжи, а Ричард лгал умело и красиво, выдавая ровно столько правды, чтобы не запутаться самому и запутать других. Камилле нравилось восхищение, а восхищение Ричарда было почти детским в своей отчаянности, будто религиозный восторг. Генри сжимает ладонь в кулак и думает, что почти завидует ей. Возможно, лишь возможно, ему бы тоже хотелось иметь кудрявого калифорнийского послушника у своих ног. Чарльз и Фрэнсис хотели одного и того же, просто один мог признаться в своих желаниях, а другой — нет, и это было почти скучно. Фрэнсис возил Ричарда в магазины с абсурдно яркими пиджаками и ещё более абсурдными для Ричарда ценами. Он уверял, что ему необходимо невероятно ценное мнение Ричарда касательно какой-то шелковой блузы, или кожаных туфель, или строгого шерстяного пальто, ведь «Ричард, я не могу доверить свое тело и внешность никому, кроме тебя, будь любезен, подай те перчатки, да, синие, нет, рядом, да, эти». Генри думается, что Фрэнсис самый хитрый из них — под предлогом помощи сам водит Пэйпена между стеллажами за локоть, придерживает ему дверь и кладет руку между раскрыленных лопаток, подводя к очередной вешалке. В один из дней их занятий Ричард приходит в светло-сером джемпере и шерстяных брюках такого же дымчатого оттенка, и Генри готов спорить на останки Гомера, что он купил их себе не сам. Судя по довольной улыбке Фрэнсиса, когда Ричард краснеет под восхищенными взглядами группы, он помог ему в этом. Этим же вечером, сидя у Чарльза и Камиллы в гостиной, разделив уже три бутылки коньяка, Банни спрашивает Ричарда, неужели он наконец проникся старой английской модой: «В самом деле, дружище, я почти привык к твоему стилю калифорнийского нефтемагната, не то чтобы свитеры, — да, да, джемпер, pardonnez-moi, — джемперы шли тебе меньше твоей клетчатой рубашки, но с чего такие перемены?». Генри благодарен лишней болтливости Банни, потому что тот же вопрос мучил и его, но гордость и показательная заинтересованность лишь на сигарете между пальцами мешала проявить интерес. Ричард неловко пожимает плечами и опускает взгляд на свои колени, затянутые в мягкую ткань, и на его лице появляется осторожная улыбка. — Фрэнсис купил мне это. Предложил примерить в шутку, хотя я говорил, что мне, вероятно, не пойдет. Но он настоял, что Boglioli просто создан для меня, — он почесал затылок, растрепав темные локоны, — Это действительно так неуместно? Камилла принимается уверять его в обратном, говорит, что он выглядит как джентельмен прямиком из итальянского кино, и под ее взглядом Ричард прелестно краснеет. — На самом деле, — бормочет Пэйпен, смущенно улыбаясь, — мне даже нравится. Генри думает, что ради такой улыбки скупил бы ему весь Хэмпден и пару штатов впридачу.

°°°

Ричард ест купленный Чарльзом брауни руками, когда они все (исключая Генри, конечно) достаточно пьяны, чтобы полностью игнорировать существование вилок. Его пальцы измазаны шоколадом, крошки остались в уголке рта, но он выглядит таким счастливым и довольным, измазавшись в торте, что Винтер не может ничего сказать по этому поводу. Губам Ричарда идет коричневый. На секунду Генри думает, что можно в шутку — лишь в шутку — подарить ему коричневую помаду или накрасить его, пока он спит. Ему пойдет, ему пойдет абсолютно все, будь то простыня, обернутая вокруг его тела, или костюм от Hermes. Ему идёт коричневый, и Ричард весь словно вылеплен из него: сепия в глазах, глиняные волосы, загар цвета корицы, которую он любил добавлять в горячий шоколад. Как губы, которые темнели от глотка кофе, как медно-оливковый свитер с растянутыми рукавами и катышками подмышками, где рукав трется о бок. Генри не мог найти ничего очаровательнее и уродливее одновременно, чем этот свитер и Ричард в нём. Генри начинает с малого, продумывая с скрупулезностью каждое действие. Сначала идут перчатки. Простые кожаные перчатки от Armani приятного орехового цвета, которые он почти безразлично вручает Ричарду перед тем, как тот отправится в общежитие после семинаров у Джулиана. — Не думаю, что твой привыкший к калифорнийской жаре организм нормально перенесет холодную осень. Не хотелось бы, чтобы ты заболел, — спокойно говорит он, прижимая перчатки к чужой груди. Пэйпен смотрит ошарашенно, но автоматически перехватывает подарок своей рукой. Поднимает глаза на лицо Генри, опускает взгляд на перчатки, снова смотрит наверх. Хмурится чему-то, и от этого жеста в животе Винтера что-то переворачивается. — Не стоило, Генри, правда, все в поря… — бормочет неуверенно, будто не знает, куда деться. — Я тоже хочу о тебе позаботиться, Ричард, — и уходит без объяснения, надеясь, что ему не померещилась робкая улыбка в уголке чужих губ.

°°°

Генри считает, что Ричард слишком доверчив. Что-то почти собственническое под ребрами требует забрать всю эту невинность для себя, и Генри не может сопротивляться. Не тогда, когда Пэйпен так простодушно позволяет Фрэнсису задаривать себя мелкими подарками — записная тетрадь тут, новый галстук там, книга — каждую среду. Не тогда, когда Камилла целует его в щеку и сразу же наигранно холодно сторонится его, хотя краем глаза удовлетворенно замечает расстроенный щенячий взгляд (Ричард вообще очень на щенка похож, ходит по пятам и ластится под любое внимание, но Генри думает, что тот — жертвенный агнец, которого каждый из них сожрет еще не дойдя до алтаря). Чарльз, сидя на диване, игриво хватает проходящего Пэйпена за талию и тянет на себя, пока не уронит себе на колени, и Генри стискивает челюсти так, что едва зубы не трещат. А Ричард не понимает — смеется, пока блондин шумно сопит ему в шею. — Хватит, — отрезает он в тихой ярости, хотя хочется подняться и разбить Чарльзу его фальшиво ангельское лицо. Он знает, что ни одна гримаса, которая рвется наружу, не появляется там — он холоден и собран, но внутри кипит от бешенства, — Ведете себя хуже Банни. Сбоку от него Банни что-то возмущенно мямлит с полным ртом еды.

°°°

На его руках синяки и царапины, когда он прячет их в перчатки, благо погода располагает к такой маскировке. Они пытаются воссоздать вакханалию, каждый раз безуспешно, и каждый в группе считает, что причина — отсутствие Ричарда. Чарльз и Фрэнсис прямо говорят каждый раз, что нужно перестать отделять дорогого Ричарда от них, Камилла упоминает в один из вечеров, что он становится почти жалким в своем стремлении добиться их признания, а жалость ему не к лицу. Он знает, к чему они клонят, но пользуется тем, что они, как стая хищников, признают в нем вожака, — и запрещает вмешивать Ричарда даже косвенно. Он боится, что Ричарду причинят вред, и едва ли он признается в этом кому-то; он желает увидеть падение Пэйпена наедине, когда они только вдвоем будут хвататься друг за друга в дионисийском экстазе, и Генри воображает, что Ричард будет прекрасен с лавровыми листьями в волосах и потеками вина на шее. И эту картину он сбережет для себя. На его руках нет перчаток, но есть синяки, когда он обматывает шарф от Ralph Lauren вокруг шеи Ричарда. Он новый, купленный лишь несколько дней назад специально для него, специально нежно-бежевый, но Генри в каком-то животном порыве носил его пару дней, позволяя впитаться парфюму, табаку и своему природному запаху, и заворачивает в него Ричарда перед выходом из корпуса, стянув его с собственных плеч. — Почему ходишь без шарфа? — спрашивает Генри, позволяя кончикам пальцев задержаться на чужой коже на несколько секунд дольше, чем это позволяют приличия между двумя молодыми мужчинами. Ричард слегка приоткрывает губы, нижнюю смачивает розовый язык, и Винтер жадно следит за этим. Его щеки краснеют — не слишком сильно, несходящий темный загар не позволяет румянцу проступить так, как это бывает на бледных близнецах, но в свете фонаря из окна это все равно заметно. — Я в водолазке, — бормочет Ричард, глядя на него как зверёк в свете фар, — До общин идти всего ничего. — Достаточно, чтобы слечь завтра с пневмонией, — строго отсекает Генри, и что-то злое в глубине его почти ликует от выражения раскаяния и вины на прелестном лице Пэйпена. Вот оно, думает Винтер. Чувство признания, похвала, — то, в чем так нуждается Ричард, и то, без чего он становится нежным и уязвимым. Генри умело манипулирует всеми в группе, толкает их на жестокость друг к другу, но с милым, красивым мальчиком, который врет на каждом шагу и не позволяет подобраться к себе достаточно близко, чтобы втянуть его в эту паутину, он не мог найти рычагов давления. Морковь или палка. — Почему ты так бесспорядочен с своим здоровьем? Мы так заботимся о тебе, а ты даже не можешь одеться по погоде, — с каждым его словом Ричард вжимает голову в плечи, утыкаясь носом в шарф, и Генри чувствует удовлетворение, пусть Пэйпен дышит им, он бы хотел заменить кислород в его легких. — Мне жаль… — Ричард прячет лицо и не смотрит в глаза, а Винтер ликует от того, как он сейчас покладист, как мягкая глина в его руках. Генри нарочно громко вздыхает, как недовольная мать или строгий врач, и притягивает парня за лацканы пиджака к себе в объятия, позволяя тому спрятаться в собственной груди. Ричард на секунду деревенеет, но тут же расслабляется, позволяя водить руками у него по спине и плечам. Он выглядел и ощущался почти трогательно маленьким в руках Генри, несмотря на то, что Генри выше его всего на несколько дюймов от силы, и он не может отрицать, что не возбужден этой идеей. Он ужасный человек, он знает это. Ему нравится то, что Ричард младше на несколько лет и меньше в плечах, и уткнуться в чужие темные волосы становится до смешного легко. — Что мне с тобой делать, Ричард? — Генри гладит его вдоль позвоночника, ощущая тихую дрожь напротив, слушая шумное дыхание на ухо. — Я верну его завтра, — с какой-то детской упрямостью говорит Пэйпен ему в плечо, и Винтеру хочется смеяться от того, как, оказывается, легко толкнуть мальчика в правильном направлении. — Нет. Это подарок, — Генри позволяет себе на секунду запустить длинные пахнущие сигаретами пальцы в кудри Ричарда, чтобы затем отстраниться, — Одевайся теплее впредь. И, перехватив зонтик, выходит на улицу.

°°°

Игра в кошки-мышки забавляет Генри, особенно теперь, когда в Ричарде нет ощущения никакой угрозы. Ему кажется, что он может понять Аполлона: будь Гиацинт хоть немного также прекрасен, как Ричард, он бы тоже не удержался на небесах. Он думает, что, как бог случайно убил своего возлюбленного, так и Генри станет причиной смерти Пэйпена. Пока он лишь кружит вокруг него, как орел над Прометеем, будто случайно касается чужой напряженной спины, накидывает свой пиджак, поправляет лежащие в идеальном беспорядке кудри. Ему хочется быть единственным, кто сможет касаться Ричарда так — дразняще интимно, заставляя того покрываться мурашками на руках и шее, когда его теплое дыхание опаляет затылок. — Ричард, почему ты не ешь? — спрашивает он, сидя на покрывале под деревом с книгой. Это был аномально жаркий день для конца осени, настолько жаркий, что даже в свитере и брюках становилось неприятно душно, а пот стекал по позвоночнику. Близнецы придумали пойти на пикник — вероятно, последний в этом году, потому что потом окончательно наступят холода. Фрэнсис принес термос с глинтвейном, Камилла испекла печенье с шоколадом, которое пригорело к противеню, но все еще было съедобным. Сам Генри зашел в пекарню и купил выпечки с яблоками и тыквой; Банни принес лишь себя. Они сидели в перелеске с полудня, разговаривая ни о чем и одновременно обо всем. Чарльз и Банни нашли несколько лисичек рядом с их пледом, и вскоре отошли собирать их на спортивный интерес. («— Чарльз, дружище, чтобы собирать грибы, нужна сноровка и терпен… — Положи поганку на место, придурок») Фрэнсис притащил полароид, найденный на чердаке в доме тетушек, и уговорил Камиллу позировать ему в осенней листве, рядом с белыми березами, меж которых она выглядела одной из них. Они остались с Ричардом вдвоем, тот задумчиво листал свой старый затертый томик «Великого Гэтсби», лежа на животе, а Генри читал «Греческих полиоркетиков». — Я ем, — смущенно поднял глаза Ричард, глядя на него снизу вверх (и Генри будет самым грязным из лжецов, если скажет, что ему это не нравится), — Ел сегодня утром. — Камилла старалась несколько часов, а ты даже не притронулся, — Винтер смотрит пристально, прожигая в нем дыру, и на долю секунды ему хочется плюнуть на все приличия — схватить мальчика за воротник рубашки и притянуть к себе на колени. Остальные бы поняли — отвернулись бы сразу и ушли дальше гулять, разве что Банни начал отпускать мерзкие шуточки. — Я не голоден, честно говоря, — Ричард легкомысленно улыбается, как делает это всегда, когда его пытаются прижать к стенке, и Генри не хочет ничего так сильно, как сожрать эту улыбку. Он откладывает книгу и берет пакет с выпечкой, чтобы достать кусок тыквенного торта — специально купленного для Пэйпена, который обычно либо не ест, либо ест всякую дрянь, боги, неужели у него все так плохо с деньгами? «Или с головой» — мрачно подбрасывает сознание. Наклонившись вперед, Генри хватает Ричарда за шею сзади и прислоняет к чужим губам кусок пирога. — Открой рот. И тот открывает, так послушно и смущенно, глаза полуприкрыты, ресницы кидают дрожащую, робкую тень на щеки. Генри хочет его всего — такого покорного и кроткого, с крошками на губах и сбившимся дыханием. — Я мог бы и сам… — уже в конце он попытался слабо протестовать. Генри не отвечает. Наклоняется ближе, хватает за перед рубашки и слизывает остатки крема с уголка рта, заставляя издать Ричарда то ли стон, то ли испуганный визг. В конце он сильнее тянет парня на себя, пока тот, потеряв равновесие, не валится в его руки. Генри кладет Пэйпена сбоку от себя, прижимая к себе и заставив положить голову себе на плечо. Грубая демонстрация силы, от которой бегут мурашки по коже, и Винтер вежливо делает вид, что не замечает небольшую палатку в чужих брюках. Ненадолго мальчик замирает, словно боясь лишний вдох сделать, и тогда Генри запускает ладонь в мягкие волосы, растрепанные ветром, нежно массируя виски. Ричард словно тает постепенно, пока не позволяет себе прижаться крепче к чужим ребрам, уткнуться холодным носом в ключицу. Генри начинает читать вслух, и читает, пока дыхание Ричарда не замедлится до нежного сопения на ухо. И если по приходе Фрэнсис бросает на него злобный взгляд, Генри умело делает вид, что его не замечает.

°°°

Третьим Генри покупает пальто. Burberry, фирменная клетчатая подкладка, темно шоколадного цвета. Наверное, он немного помешан на коричневом и на Ричарде в нем. Они собирались пойти на выставку, но для этого нужно было ехать на машине до соседнего города, чья инфраструктура не состояла только из дешевых забегалок, общин и Хэмпдена. Фрэнсис подвозил близнецов и Банни, несмотря на все возмущения о том, что последний загадит ему салон едой. Генри сказал, что прихватит Ричарда, и они отъехали от общежитий в комфортном молчании, когда он курил Lucky strike, а Пэйпен грел руки о бумажный стаканчик с кофе. — Заедем по пути ко мне домой, нужно кое-что забрать, — Генри говорит непринужденно, кидая косой взгляд на пассажирское сидение, и Ричард бормочет что-то, что должно было быть согласием. Он тормозит машину и выходит, обходя ее спереди, чтобы открыть дверь Ричарду, как джентльмен, которым он не является, но это дает возможность ему на секунду ухватить чужую ладонь, помогая подняться. Парень смотрит по сторонам почти недоверчиво, и Генри может понять — он не слишком часто водил кого-то из группы домой. Ричард застывает рядом с клумбами и смотрит на скинувшие листву голые ветки, и на секунду Винтер думает, что, должно быть, так чувствовала себя Персефона, глядя на смерть вокруг себя каждый год, выходя из царства Аида. Если бы Генри мог привязать Ричарда к себе парой гранатовых зерен, он бы скупил все гранаты в этом штате. Он прикрывает дверь за Ричардом и идет к шкафу в гостиной, где на вешалке с широкими плечами висело пальто. Сняв его, Генри подходит к замеревшему Пэйпену, который робко водил кончиками пальцев по столешнице, где были страницы из переводимого им «Потерянного Рая». — Надень это, — говорит Генри, держа пальто за воротник обеими руками в намерении помочь продеть длинные, непослушные руки Ричарда в рукава. Ричард смотрит на него непонятливо, и на секунду кажется, что он опять попытается возмутиться, и ему снова придется уговаривать его на такую малость. Но, неожиданно для них обоих, Ричард снимает собственное потертое от времени пальто и кладет его на спинку дивана. Генри набрасывает пальто на его плечи, помогая с рукавами и поправляя воротник рубашки и шарф, смотрит на Ричарда и не может взгляд отвести. Тот краснеет под вниманием, но оглядывает себя с ног до головы, подносит руки к лицу, рассматривая, как рукава доходят ровно до половины ладони, и Генри соврет, если скажет, что не ломал голову над размерами, чтобы пальто сидело идеально. — Оно пахнет тобой, — бормочет Ричард, уткнувшись носом в воротник. — Висело рядом с моим. И, возможно, он надушил его своим парфюмом.

°°°

С каждым разом Генри повышал ставки. В следующий раз он везет их в город, говоря, что ему нужна помощь Ричарда в выборе галстука. И если он берет этот предлог у Фрэнсиса, что ж… все хорошо, что хорошо действует. Он паркуется недалеко от магазина, и им нужно пройти всего пару зданий. Дороги мокрые от прошедшего дождя, на улице прохладно и приятно свежо, пахнет гниющей листвой и озоном, и есть что-то романтическое в том, как хорошо ощущается тепло Ричарда сбоку от него. Они проходят мимо бара — «Калифорнийский вечер», и Генри кривится от громкой музыки. В окнах видны маленькие пальмы в горшках и фотокарточки на стенах с девушками в коротких шортах на роликах в преимущественно пошлых позах. На вывеске изображена тень какого-то парка аттракционов с ярко выделяющимся красно-синим колесом обозрения, апельсиновые дольки и шляпы с широкими полами, и от этого месива знаков ему становится почти тошно. Взгляд Ричарда цепляется за здание, и он замедляет шаг, выглядя почти меланхоличным. — Скучаешь по дому? — спрашивает Генри, подходя ближе и кладя руку на острое плечо. — Не особо. Не по чему скучать, — бормочет Пэйпен в ответ, ускоряя шаг и намеренно не поднимая глаз. Обычно Генри обязательно бы стал допытываться до правды, толкать Ричарда на ложь и неловкие увертывания. В этот раз он понятливо закрывает тему. Они заходят в магазин, когда на улице загораются фонари. Консультантка, бросив взгляд на них двоих, сразу повернулась полностью к Генри, очаровательно улыбаясь и предлагая свою помощь. «Сразу поняла, кто платит». Ричард смущенно покраснел и отвел взгляд. Он отпустил консультантку небрежным кивком, чтобы подойти к Пэйпену и помочь ему снять пальто. — Я думал, ты не любишь, когда кто-то указывает тебе, какую одежду тебе выбирать, — Ричард царапал заусенец на пальце ногтями, выглядя так, словно готов сорваться в любой момент и пешком бежать до Хэмпдена, — К тому же, я не очень хорош в галстуках. — Мы ищем галстук не мне, — Генри позволяет себе драматичную паузу вместе с едва заметной улыбкой, — а тебе. Брови Ричарда хмурятся прелестным домиком, когда он понимает, что его обманули. Генри не может заставить чувствовать себя виноватым по этому поводу. — Я даже не умею их завязывать. Только в петлю. — Фрэнсису бы понравилось такое оригинальное решение. Генри слукавит, если скажет, что привез Ричарда ради одного лишь галстука. Он заставляет его примерить оливковые и древесные свитеры, шерстяные брюки разных фасонов и несколько рубашек и жилетов. В конце концов, он едва не забывает про этот несчастный галстук, взяв клетчатый в бежевом цвете. Когда Генри оплачивает покупки, Ричард слегка бледнеет от итоговой суммы. Они выезжают с парковки в уютном молчании. Ричард устал от многочасовых примерок и стал тихим и сонным, расфокусированным взглядом провожая деревья за окном. — До общин ехать долго, ты мог бы остаться на ночь у меня, — Генри не отрываясь следит за дорогой, когда видит боковым зрением, что Ричард открыл рот, собираясь что-то возразить. «Упрямый мальчик», — тяжело оседает в голове. — Я настаиваю. Домой они приезжают к полуночи, и Генри заносит пакеты в гостиную, беспорядочно сложив их на пол. Ричард топчется на одном месте и не решается сделать даже шаг вглубь комнаты, и Винтеру приходится стянуть с него пальто и толкнуть в сторону дивана. Он зажигает камин, когда Пэйпен стягивает с ног туфли и уютно заползает всеми конечностями на диван, сонно положив голову на колени. — Вино или глинтвейн? — спрашивает Генри из проема кухни. — На твой выбор. Его выбору нельзя доверять слишком сильно, думает он, вынося коньяк.

°°°

Они не должны быть слишком пьяны, разделив половину бутылки на двоих, но коньяк оседает тяжелым теплом на груди, и Ричард уже откровенно клюет носом, когда они заканчивают играть в карты. Четыре партии, три победы Генри. Возможно, ему стоит чаще поддаваться, если каждый раз на лице Ричарда будет такое забавное выражение ликования и гордости. Пэйпен смотрит на него так пристально, как только может человек, зевающий каждую минуту. В конце концов, он робко спрашивает: — Почему ты не хочешь, чтобы ребята со мной общались? Генри позволяет замешательству промелькнуть на его лице, прежде чем начинает сосредоточено мешать карты. — С чего ты решил, что это так? Ричард смотрит на него с обидой ребенка и отчаянием бездомной собаки, и Генри хочется зажмуриться от того, как это чуждо выглядит. — Чарльз сказал, что ты не любишь, когда кто-то из них оказывается близко ко мне, — пьяно бормочет Ричард, теряя в словах звуки и проглатывая окончания, — он сказал, что Камилла даже перестала меня целовать в щеку, потому что ей неловко от того, каким взглядом ты смотрел на меня после этого, и я не знаю, что я сделал не так, но если вы с Камиллой встречаетесь, я могу держаться подальше, чтобы… Генри прерывает бессвязную, прижав большой палец к чужим губам. Карие глаза блестят не то от алкоголя, не то от слез в уголках, и Винтеру на секунду почти стыдно от того, как сильно Ричард нервничал из-за того, что чувствовал себя заброшенным. Он обнимает смуглые щеки ладонями, и прислоняется своим лбом к его в тихом проявлении привязанности. — Я не хочу, чтобы они забрали тебя у меня, — говорит Генри в чужие губы, — Я хочу тебя для себя. И целует с таким напором, словно хочет поглотить, и в этом есть доля правды — Ричард его мученик, жертва и искупление, и если ему грозит Страшный суд, то пускай он будет от костлявой загорелой руки, так сладко сжимающей волосы на его затылке. Зубы сталкиваются с зубами, он случайно разбивает нижнюю губу, и кровь хлещет струйкой в поцелуй. Ричард пытается вести, сразу видно, раньше только с девушками, и Винтер с силой толкается языком в чужой рот, вылизывая изнутри, сразу проводя границу. Он ведет. Генри нависает над ним, загораживая спиной свет от лампы, и в животе кипит возбуждение при мысли, какой же Ричард маленький в его руках. — Мой жертвенный ягненок, — он целует и вылизывает смуглый столбик шеи, зарываясь носом в волосы у него на виске, Ричард тяжело дышит и цепляется за его плечи, — Будь я богом, обратился бы орлом или вырвал землю из-под твоих ног, чтобы ты стал навсегда лишь моим. Он вытряхивает Ричарда из его джемпера и брюк, не обращая внимания на слабые попытки отмахнуться от его рук и какого-то панического бормотания, пока сам не снимает рубашку, натягивая ее на Пэйпена. Тот смотрит нахохлившись, как воробей, поднимает руки, на которых рукава свисают на лишние четыре дюйма, и даже не пытается прятать заинтересованный взгляд, рассматривая широкую грудь Генри и размах его плеч. Генри позволяет себе замереть, чтобы отдышаться и насладиться видом Ричарда в своей рубашке, сонного, возбужденного, красного от смущения; Генри не хочет торопиться и не хочет выглядеть отчаянным. Он тянет Пэйпена на себя, пока сам не ляжет на спину и Ричард не прижмется грудью к его груди, и только потом набрасывает сверху на него плед, висевший на спинке дивана. Генри чувствует, как Ричард расслабляется, пока он втирает круги в его спину, и тот выглядит почти безмятежно, когда успокаивается и прижимается щекой к его груди. Огонь бросает на его лицо рыжие отблески, и в его свете кожа Ричарда почти медная. Самого прекрасного оттенка коричневого. Генри оставит Ричарда для себя. В конце концов, ему всегда нравился коричневый.