Не думать о декабре

      Нелегко выживать, когда ты – сирота, и во всех Афинах не найдётся никого, кто хотел бы тебе помогать или хотя бы разок накормить. Ещё хуже, что все ровесники как один – сильные, быстрые, а ты задыхаешься, едва пробежавшись по лестнице. Тут и в драке делать нечего, и от обидчиков не убежишь. Ну, хоть прятаться и лазить по крышам получалось неплохо.       Икару повезло хотя бы с именем, пусть оно и досталось ему в честь какого-то летуна-неудачника. “Брут” же буквально означало “тупица”, причём на каком-то чужом языке, он об этом узнал случайно. Его всегда так звали, и порой он задумывался о том, почему из тысяч всевозможных имён родители когда-то выбрали именно это. Или это не они выбирали?       Было бы здорово, если бы отец погиб в каком-нибудь военном походе. Тогда бы, наверное, Полис бы обеспечивал его, ведь о детях воинов неплохо заботились. Увы, с этим тоже не удалось.       Наверное, вместо того, чтобы жаловаться в пустоту, стоило молиться богам, но Брут не знал, кому. Богом счастливого случая звали, вроде бы, Гермеса? Но ещё Гермес был вором, и от мысли о том, чтобы склонить голову перед преступником, у Брута внутри всё переворачивалось. Да, богам закон был не писан, но… Нет, к такому он был не готов. Они с Икаром пели, и соглашались на мелкие подработки за гроши, ходили на застолья, где щедрые хозяева могли дать им еды просто так. Но не воровали.       Иногда вечерами, после тяжёлых дней, Икар обретал второе дыхание, усталость улетучивалась, и он начинал без умолку болтать о том, что он сделает, когда у него появится чуть-чуть больше денег и их не надо будет тратить только на еду. Фантазии ему было не занимать, грезились ему и куклы, что двигались сами собой, и подземелья под городом, заполненные чистой водой, и пламя на морских волнах. Всё это, наверное, было невероятно интересно, но Бруту было тяжело даже держать глаза открытыми, не говоря уже и о том, чтобы вслушиваться в речь друга. Мечты Икара были слишком далеки от их исполнения, а впереди было немало более важных забот. Воины скоро уходили в поход, значит, и денег в Афинах станет поменьше, значит, ноябрь обещает быть голодным и непростым.

***

      – Эвридика снилась мне, – Икар говорил тихо, еле слышно, настолько, что Бруту даже хотелось закрыть глаза, чтобы обратиться в слух полностью. – Это я виноват в том, что она погибла. Она ведь просила остаться меня, а я не послушал.       – Ты… Ты тут ни при чём! – запинаясь, пробормотал Брут. – Ты не мог знать о змее, это случайность.       Его раздирали противоречивые чувства. Икар был его другом, первым, единственным и лучшим. Значит, он должен был поддержать его, сказать что-нибудь утешающее, помочь. Однако этому мешали два обстоятельства.       Во-первых, Брут был с Эвридикой, когда случилось несчастье. Это он держал её на руках, когда она умирала, это он молил богов, чтобы те смилостивились над нимфой, это он, в конце концов, был влюблён в неё с момента их первой встречи. Ему было ничуть не менее больно, чем Икару, и как бы он ни пытался это отрицать, он действительно считал друга отчасти виновным.       А во-вторых, каждый день становилось всё холоднее, снаружи вообще бушевал ураган. Это было бы не так страшно, если бы только жрецы в один голос не заявляли, что боги молчат и не объясняют, чем провинились жители Афин, так что и вариант принесения искупительной жертвы исключался. Недавно пошёл снег, который прежде выпадал разве что на вершинах гор, и это вряд ли можно было назвать благословением богов. Однако Икар словно не замечал этого.       – Я верну её, – вдруг заявил Икар. – Не знаю как, но верну. Спущусь в Подземное царство, попрошу Аида…       Брут громко вздохнул. Да, он привык к внезапным абсурдным мыслям Икара, но это было уже слишком. Уж не сошёл ли тот с ума от горя?       – Если бы для того, чтобы оживить, нужно было бы всего-то вежливо обратиться к Аиду, то люди бы не умирали! Есть законы, установленные богами, и они нерушимы…              – Но нужно рискнуть! Когда-то нам казалось невозможным, что мы будем ночевать не на улицах, а теперь нас чествует весь народ Афин.       – У тебя хотя бы есть план? – обречённо поинтересовался Брут, заранее зная ответ.       Спустя вечность споров и пререканий они почти не сдвинулись с мёртвой точки. Икар, как всегда, считал свою идею гениальной, Брут – безумной. Он уже смирился с тем, что Икар своего решения не изменит, и даже нашёл в его плане что-то разумное. Аида вряд ли бы заинтересовал какой-нибудь герой-воин или певец – их у него полное царство. Да и кому нужен силач, если Арес может проклясть его? Какой прок от музыканта, если Апполон может лишить его голоса?       Именно поэтому они с Икаром и смогли выбраться из трущоб и стать уважаемыми гражданами Афин, теми, на кого смотрели без презрения даже олимпийцы. Людей слишком привлекала возможность быть независимыми от богов, а изобретения, созданные человеческими руками, не были подвластны никому, кроме них самих. Некому было возносить хвалу за насос или будильник. Разве что Афине, но здравый смысл(чьим покровителем, она, к слову, и была) подсказывал, что не она одарила Икара и Брута разумом, ведь, обладай она подобной возможностью, разве не создала бы она это всё сама? Однако, когда они прославились, и боги позволили им посетить Олимп, ничего, похожего на их творения, они там не увидели. Иными словами, изобретательство позволяло тешить себя иллюзией независимости.       А поскольку боги ещё не испепелили ни Икара, ни Брута, ни их изобретения, возможно, что их способности были ценны не только для людей. Да, Икару было что предложить Аиду. В конце концов, за прошедшие годы они немало потрудились.       – Возьмёшь с собой огнемёт? – усмехнулся Брут. У них и в самом деле было устройство, способное изрыгать пламя. Тяжёлое, громоздкое, но, наверное, им можно было впечатлить Аида. У подземного бога такое вряд ли было.       – А ты? Ты не пойдёшь со мной? – удивился Икар.       Брут только покачал головой. В отличие от друга, он не мог себе позволить сломя голову умчаться спасать Эвридику. Нет, у него было куда более тяжёлое дело, чем спускаться в Загробный мир: ему предстояло оставаться на поверхности. Там, где боги словно бы решили завершить историю человечества. Горожане голодали, систему отопления в храмах следовало распространить и на обычные дома, все ресурсы следовало бросить на то, чтобы Полис устоял…       – Провожу, – буркнул он, протягивая другу руку.       На следующий день сам царь Афин, Тесей, вызвал к себе Брута. Тот явился незамедлительно. Он и сам был собирался просить аудиенции у царя: следовало обсудить многое, в том числе и выпросить ресурсы на благоустройство тёплых убежищ для горожан. Однако Тесея интересовало не это:       – Ты не знаешь, где твой друг, Икар?       – Нет, – честно солгал Брут. В конце концов, географию подземного царства знали только боги, так что где именно находился Икар, он не имел ни малейшего понятия.       – Приходил Гермес, – Тесей произнёс это как что-то обычное и рутинное, словно боги посещали его каждый день. Хотя, для него, героя и полубога, это было и в самом деле чем-то привычным. – Сказал, что Икар живым пошёл к Аиду, хочет вернуть Эвридику. Возвращение мёртвых – нарушение воли богов, а значит, повлечёт неминуемое наказание. Икар – афинянин, а значит, это может затронуть и весь город. Мы ведь не хотим, чтобы Афины превратились в руины?       Брут замер в ужасе. Он всегда старался предвидеть даже самый худший вариант событий, чтобы знать, как действовать, если произойдёт именно он. В худшем варианте Икар не возвращался, а город медленно погибал от голода и холода. Ему и в голову не могло прийти, что одно может повлечь за собой другое. Их изобретения слишком часто ходили по грани между допустимым и оскорбительным для богов, и, видимо, он привык не думать о том, какие последствия могут повлечь действия Икара.       – Если Аид и согласится отпустить Эвридику, то никакого нарушения законов не будет. Он ведь сам разрешит… – промямлил Брут, пытаясь убедить в этом самого себя. Безуспешно. Он прекрасно знал: богам чужды формальности. О том, что ничего плохого Икар не сделал, они задумаются, лишь когда разрушат город.       Голова закружилась, Брут едва удержался, чтобы не опереться рукой о стену. Неужели именно он обрёк своим бездействием Афины на погибель?       – Впрочем, богам угоден поступок Икара, – продолжил Тесей, сполна насладившись испугом Брута. – Они не станут препятствовать ему в свершении подвига. Однако… я полагаю, этот случай исключительный. Поэтому я хочу тебя предупредить. Икар талантлив, его дар нужен городом, и я ценю это, но никакой ум не стоит жизней жителей Афин. Я хочу, чтобы ты это запомнил, Брут.       Брут облегчённо выдохнул. Катастрофа миновала. Но надолго ли? Пока что это не имело значения. Впереди был ноябрь, и одним богам было известно, переживут ли его Афины.

***

      Брут впервые за долгое время чувствовал что-то наподобие умиротворения. Снег растаял, буря стихла, а сквозь мёртвую засохшую траву начали пробиваться свежие зелёные ростки. Природа оживала. Жрецы объявили, что похолодание было вызвано гневом Деметры на похищение Аидом её дочери Персефоны. Причём здесь были смертные, никто так и не понял, но, теперь, когда Персефона стала женой Аида, полгода будет холод, а полгода – тепло, и что это теперь называется “зима” и “лето”. Странно, но к такому можно было привыкнуть и приспособиться.       Икар вернулся другим.       Брут был готов, что затея обернётся неудачей, и друг вернётся потухшим, сломленным. Однако Икар всё ещё горел, каким-то мрачным жутким пламенем, непохожим на прежний огонь энтузиазма и азарта.       Он почти не рассказывал о том, что случилось там, у трона Аида, какую он роль сыграл в спасении мира от Деметры и почему не получилось вернуть жену. И Брут был бы готов простить ему эту неудачу, если бы только не видел, что думает Икар вовсе не о Эвридике.       Музы покровительствовали в науке и искусстве, но не было среди них той, что помогала бы изобретать, той, которая была нужна Икару, и потому он нашёл себе музу сам. Дочь Зевса, не от Мнемосины, но от Деметры. Персефона. Икар вовсе не любил её, нет, но встреча с богиней что-то изменила в нём, до такой степени, что Брут едва узнавал друга. Иначе он никак не мог объяснить, почему никогда не бывший набожным Икар по возвращению построил первый в Афинах храм Персефоны.       Икар так ни разу и не зашёл в мастерскую, и к Тесею не зашёл, хотя царь наверняка ждал хоть каких-то объяснений произошедшего, даже могилу Эвридики ни разу не посетил. Всё это осталось для него в прошлом.       Брут и не требовал от него ответов. Он боялся узнать правду, боялся, что за молчанием Икара кроется что-то страшное, и мог лишь надеяться, что дело только в этом, а не в том, что грядёт.       Надежды не оправдались. Как-то раз, идя по улице в центре Афин, Брут вдруг услышал звонкий голос. Кто-то выступал прямо посреди площади, и огромная толпа уже успела обступить оратора. Сперва Брут подумал, что ему показалось, но нет, слух не обманывал его – говорил действительно Икар.       Ни слова о прошлых изобретениях, ни намёка на то, что случилось в Подземном царстве. Прямо посреди города Икар разрушал то, во что прежде верили афиняне. Всё то, что прежде было скрыто от простых смертных и что Икар увидел в Загробном мире, теперь стало явным.       Он говорил о кругах перерождения, о том, что люди вольны выбирать, помнить им или забывать себя после смерти, что освободить душу от тела – вот в чём смысл существования людей. И самое страшное, что в каждом человеке заключено божественное начало.       Уж лучше бы Икар, подобно Беллерофонту, возгордился и пожелал бы подняться на вершину Олимпа, даже это было не так кощунственно. Не нужно было никаких бесед с Тесеем, чтобы стало ясно: боги этого не простят. И не простят они этого не только Икару. Всякий, кто хоть на мгновение усомнится во всемогуществе олимпийцев, будет убит, а богам скорее всего, будет лень разбираться, кто действительно поддержал Икара, а кто просто стоял рядом. Брут не шевелился, вполуха слушая речь и ожидая, что вот-вот кто-то явится с Олимпа и расправится с Икаром. Странно, что Зевс ещё не поразил молнией Икара. Может, тот настолько был любимцем богов, что они были готовы ему простить такое? Неважно, на обычных горожан их благосклонность не распространится.       Икар закончил и пообещал рассказать больше тем, кто пожелает идти за ним. Спустя три дня, на закате, за городом они встретятся, и он поведает им ещё больше о том, что ждёт их там, после смерти. Это давало Бруту небольшую отсрочку на то, чтобы принять решение.       В борьбе с богами у Икара нет ни единого шанса. А вот если его не остановить, то Афины будут стёрты с лица земли.       Но что делать? Уговоры – бесполезны. Умолять богов, чтобы они не тронули Афины? Чушь, что им дела до какого-то изобретателя, они всегда воспринимали всерьёз Икара, пусть без Брута тот бы так и не выбрался из городских трущоб, застрял бы там, со своим неумением объяснять свои задумки окружающим…       Три дня пролетели как мгновенье. До встречи Икара и его последователей оставались считанные часы, а Брут всё ещё не знал, что ему делать. Точнее, знал, но не был к этому готов.       Прийти на встречу заранее, пока люди ещё не собрались. Подойти к Икару. Обнять. И вонзить нож в сердце, пока тот не погубил всех.       До места встречи оставалось перейти мостик через пересохшую речку, пройти по тропке, подняться на холм. Это место Брут прекрасно знал, они часто играли в прятки здесь, когда были детьми. И теперь каждое деревце напоминало ему о том, что он идёт не просто спасать город, а убивать друга. И сколько бы он ни твердил себе, что это оправдано, у богов предательство было не в чести. Так что, вероятнее всего, после смерти он окажется где-нибудь в Тартаре. Впрочем, если он не остановит Икара, то окажется там же. Потрясающий выбор, вполне в духе богов.       На мостике Брут остановился, не смог заставить себя идти дальше. Икар почти не рассказывал о том, что видел там, в загробном мире, но зато жаловался на богов, на тех, кто погубил Эвридику и заставил его спуститься в Подземное царство. Они играли героями, манипулировали, забавлялись, и сейчас, наверное, хохотали над страданиями Брута.       Нет, он не покорится, не смирится с тем, что он для них – лишь забавная смышлёная зверушка, способная проделывать забавные трюки. Он всё равно был обречён, так к чему ему губить Икара? Губы сами собой растянулись в мрачной улыбке. И пусть боги только посмеют сказать, что он нарушил хоть один закон. Тем более что они сами никогда их и не соблюдали. Быть может, картина мира, которую старался всем показать Икар, и в самом деле была истинной. В ней боги были вовсе не так важны, как пытались казаться.       Истошный крик прорезал тишину. Брут бросился на помощь к Икару, но застыл в ужасе, в шаге от поляны, на которой должна была состояться встреча.       Не он один расценил выступление Икара как оскорбление богов. Менады, служительницы Диониса, посчитали своим долгом расправиться с Икаром до того, как хоть кто-нибудь поверит в его речи.       Менад не зря называли неистовыми и безумными. Они поклонялись, возможно, самому жуткому из всех олимпийцев, Дионису. Его творение, вино забирало рассудок, но те, кто осознанно выбирали Диониса своим покровителем, словно никогда им и не обладали. Их глаза горели диким, звериным огнём, их лица давно не были похожи на человеческие. Многие из них даже не носили оружия, ведь способны были разрывать врагов голыми руками.       И сейчас они убивали Икара, а Брут стоял в стороне и ничего не мог с этим сделать. Никакие законы, принципы, убеждения не могли отнять того, что ему было слишком страшно, чтобы вмешаться. Прежние высокие мысли о том, чтобы восстать против богов ради спасения друга, казались смешными и нелепыми. Они имели смысл, только пока он думал их в тишине, наполненной сентиментальными воспоминаниями о прошлом. Они не были нужны здесь и сейчас.       Менады продолжали терзать тело и тогда, когда последний крик уже давно стих. Ярость клокотала в них, а Брут и сам не знал, стоит ли надеяться, что они не обратят внимание на него. Может быть, погибнуть от их рук сейчас – вот лучший конец его бессмысленной жизни?       Видимо, боги так не считали, потому что вскоре менады ушли, так его и не заметив. Брут, наконец, смог, подойти к Икару, хотя и знал, что уже поздно. На тело он старался не смотреть, к горлу подкатывала тошнота даже от одной мысли об этом. Не рассматривать рваные раны, не бросать взгляд на переломанные руки… Глупая, нелепая мысль о том, что некуда класть золотые монеты, чтобы перевозчик душ помог Икару преодолеть реку Стикс.       В чудом уцелевшей сумке обнаружился свиток – Икар потрудился перенести туда всё то, о чём желал рассказать. Поборов желание разорвать свиток на мелкие клочки, Брут спрятал его в кармане плаща. Возможно, людям и стоило получить это знание, но не так, как хотел этого Икар. Оно будет распространено в тайне от богов, и когда те узнают о нём, будет уже поздно. Так будет лучше для всех. Икар будет отомщён, люди получат справедливость, а боги – возмездие.       Впереди его ждало вечное притворство перед богами, фальшивые молитвы в храме, имитация послушания и покорности. Ничего хорошего, но, пожалуй, он это заслужил.       Первая за год снежинка упала ему на руку. Начиналась вторая в истории человечества зима. Поплотней запахнувшись в плащ, Брут направился прочь. Ему предстоял неприятный разговор с Тесеем, а ещё следовало снова подготавливать Афины к холодам… Да, стоило сосредоточиться на этом.       Ведь в этом и заключалось искусство пережить ноябрь: не думать о декабре.