Преступление и наказание

Запах ночных костров заведомо приятен.

Возраст течет из рук, торопится в дорогу.

Можно теперь тебя обнять, нас только двое.

Кто то уже успел отдать дань некрологу.

Вот и не осталось ничего.

Вот и не осталось ничего — а лето пахнет солнцем.

По салону мягко кружит Лунная соната. Мужчина нервно постукивает пальцами по рулю, сложив губы в ехидной и злой ухмылочке. Это был ужасный день, с какой стороны на него ни глянь. А теперь, пожалуйста вам — пробка! Он очень хочет добраться до дома и не сделать массового убийства. Классическая музыка всегда помогала расслабиться, но сейчас отказывается исполнять свои прямые обязанности. Нервные сигналы вокруг заставляют напрячься — нижнее веко правого глаза быстро подёргивается, выдавая тотальное неудовольствие водителя. Когда наконец, двинулись с места, он выбрал самый ближайший поворот и съехал с главной улицы — двинулся в объезд. Оказавшись в чуть менее стеснённых обстоятельствах, мужчина вздохнул полной грудью, убавил громкость магнитолы. Уже через полчаса родная сталинка приветливо моргала своими высокими окнами. Мужчина бегло скользнул взглядом к четвёртому этажу — шторы распахнуты, а значит его юная пассия уже дома. Нестерпимо хочется кофе. Слава богу, на лавочке не сидит местной дом-думы. Заехав во двор, приметил привычное место стоянки — свободное. Хоть что-то хорошее. Запарковался, взял с пассажирского портфель, вышел, закрыл машину на ключ и чуть отойдя, залюбовался серебристой Волгой, улыбнулся ей напоследок, подмигнул и приблизился к парадной, набрал код замка, подъезд тихонько щёлкнул, впустил в своё разгорячённое вонючее тело. Поднимаясь по высоким ступеням, он тяжело тянул носом: пахнет жареной курицей и тушёной капустой — поморщился. Пока доберешься до своего этажа, в меню каждой квартиры сделаешься осведомлённым. Ступая на лестничную клетку третьего этажа, как-то нервно огляделся и хотел было уже торопливо проскользнуть выше, как вдруг послышался мерзкий высокий собачий лай и щелчок замка. Мужчина почти сбежал, но увы и ах! — Альберт Натанович! Обождите! — старческий, полный желчи голос заставляет внутренне пожелать ведьме из тридцать девятой обострения экземы, за которую мужчина предпочёл бы не знать. — Наталья Львовна, таки заканчивайте эти ваши мансы! Я едва-едва не догнал собстенный инфаркт, — ехидно ведёт бровью, держась ладонью за перила. — Что за трагедия? Голубушка, вы имеете бледный вид. — Всё ёрничаете, да? А племянничек-то ваш опять дырку себе лишнюю сделал! Вы как мамке его в глаза-то смотреть будете? — женщина сделала шаг в подъезд, упёрла руки в пухлые бока: цветастый халат, седой пучок на затылке, паутинки морщинок, расползающиеся по дряхлому лицу. — Ой, Господи, это что ж делается-то?! Вы вот при деньгах, при должности, такой интеллигентный мужчина, а за ребёнком усмотреть не можете! — бабуля драматично схватилась за сердце, тяжело затрясла головой. — Мы как его не увидим: сидим гадаем то ли девка страшненькая идёт, то ли Симка! Альберт Натанович, ну не дело это! Он у вас мальчик видный, красивый, проведите воспитательную беседу с ребёнком, Христа ради! Ну не дело это, не дело! — соседка всё причитает, пока мужчина слабо улыбается ее первозданной ярости. Ухмыльнувшись, Альберт цокнул языком: — Наталья Львовна, я вас умоляю, не расчёсывайте себе нервы за чужие вырванные годы, — губы сложились в снисходительную улыбку, мужчина неторопливо встал на ступеньку выше. — Мы с Симочкой обязательно будем обсудить за вашу беременную голову. — Ой, попортите! Ой попортите мальчика! — всё не унимается женщина. Дверь гулко хлопнула. Альберт Натанович, оставшись с собой наедине в ещё более дрянном настроении, быстрее двинулся по лестнице вверх, добираясь, наконец, до родных апартаментов. Торопливо вынимает ключ, стиснув губы, несколько раз проворачивает его в замке, шагает в прихожую. Сходу обдало шквалом мерзейших звуков, откуда-то из недр квартиры. Ужасная музыка, которая так цепляет его юную пассию и так раздражает самого мужчину. Альберт неторопливо снимает остроносые туфли, бегло скользит по зеркалу, висящему над небольшим столиком с ключами, одеколоном и прочей мелочёвкой — из отражения глядит довольно приятный мужчина средних лет: медно-каштановые частые кольца волос, уложенные на косой пробор, крупные карие глаза, навечно застывшие странным таким едким прищуром, узкий нос с горбинкой, небольшие очки-половинки, которые мужчина поправил жестом, выбираясь из шоколадного пальто и клетчатого пиджака. Одежда отправилась в массивный платяной шкаф, на плечики. Весь сегодняшний день так вымотал, что хотелось содрать все тряпки вместе с кожей. И тишины! Господи, как хотелось тишины! Мужчина неторопливо прочистил горло, расстегнул манжеты рубашки, закатал рукава, сунул ноги в тапки и двинулся по длинному коридору к дальней комнате, используемой в качестве спальни. — Серафим! Всё, антракт, сделайте мне тихо, — почти крикнул, слегка госсируя. Альберт застыл в проёме комнаты, глядя на развалившиеся в постели белобрысое чудовище. Взгляд скользит по красивому лицу с намерением найти очередную «дырку», о которой расписалась старая корга. Ясно — колечко в крыле носа. Словно раньше было мало. В последнее время Симочка взял моду колоть своё и без того хорошенькое личико: пара штанг в брови, пробитым уши, а теперь это. Альберт приподнял бровь, ухмыльнулся. — Шикарный вид, — философски выдал он. Юноша, распластанный звездой в постели повернул голову в сторону, страдальчески прищурился и тяжело вздохнул. Очаровательный: золотистые волосы, фисташковые лисьи глазки, старая потрёпанная футболка с дырочками на плече и растянутым воротом, чёрные шорты с тремя белыми полосками по бокам. Почти сонный, наверняка — тёплый, уютный. Хочется ринуться к кровати, скрипнуть пружинами матраса, сгрести в объятия, но, к сожалению, Альберт слишком зол, чтобы поддаться порыву. — Ты ж говорил, у тебя собрание, — лениво протянул и уткнулся взглядом в раскладушку-Моторолу, выключая очередные душещипательные завывания, рвущие барабанные перепонки. — Таки я его отсидел. И по итогу, имею тебе кое-шо сказать, — Серафим закатил глаза, устало простонал. — Да бля, не надо, — скучно отфыркивается парень, улыбается уголками губ. — По тому, как орёт твой акцент, я «таки» чувствую, что какую-то хуйню, — прыснул и перекатился в кровати, поднялся, махнул головой, откинув длинную косую челку с глаз. Серафим приблизился к мужчине и быстро потянулся за поцелуем, дабы отвлечь чужое внимание. — Сима, ша, заканчивайте ваших штучек, — мужчина быстро отстранил лицо всей ладонью. — Вы мне скажите, вам таки очень нравится делать мне стыдно? Шо за недопуск к экзаменам по двум дисциплинам? Нет, мне это нравится! А в глазах ни капли раскаяния! — Да там всё не так плохо, — всё ещё медово поёт мальчишка, закидывая руки на плечи мужчины. — Ты драматизируешь! — Ой-вей, Симочка, счастье моё, когда я говорю вам за два недопуска, Я имею ввиду лидирующую позицию в списках на отчисление. И это на четвёртом курсе, Сима! В последний раз я краснел до рака, когда меня обули на привозе в девять лет! — сбросив ладони парня с плеч, Альберт нервно поправил очки, упёр руки в боки, буравя бесстыжие зелёные глаза. — Обули в смысле… Купили обувь? — всеми силами пытаясь соскочить с темы, юноша снимает с запястья канцелярскую резинку и убирает волосы от лица, вяжет в нелепый пучок на макушке. — Замолчите свой рот и послушайте за мои слова, — распаляясь, продолжает мужчина. — Я договорился с Григорием Палычем за ваши хвосты. — О-о-о, это всё для меня? Такой ты умный дядька, — умилённо выдыхает молодой человек, прижав ладонь к груди. — Супер, вот в понедельник сто процентов пойду, — сложив пальцы в «окей», обещает он. — Симочка, вы таки падали и расшиблись головой? Потому что вот сейчас самое время сделать «ша» и пируэт в сторону ваших неприлично отсутствующих знаний, — Альберт сложил на груди руки, обдавая засранца убийственно-злобной аурой. Серафиму показалось, будто ещё чуть-чуть, и она темными щупальцами заклубится вокруг мужчины. Желтый свет лампы забагровел в карих. — Да ты гонишь, дядь? Погоди-погоди, как там у вас? Вон, смотри, солнце село, сегодня пятница, уже шаббат, а значит всё, никакой работы! — деловито скалится Серафим, сведя взгляд в этот свой блядский прищур, обошёл мужчину и победоносно поплёлся в сторону кухни. — И ты еще имеешь наглость ссылаться мине на Тору? Вот шо, счастье моё, — злобно чеканя каждый шаг след в след, шипит Альберт. — Мне должны отсыпать гроши за каждый раз, когда ты делаешь мине вырванные годы! Хочешь, шоб я дошел до ручки? Валяй! И будет вам весело! Сима держался из последних сил. Он поджимал губы, гулко тянул носом воздух, втягивал щеки, ощущал, как глаза закатываются от сдерживаемого хохота. Прорвало — покатился со смеху, упершись в столешницу ладонями, стекает с неё на пол, держится за живот, в глазах встала влажная пелена. -Бля-я-я, всё, тормози, я не могу! Ха-а-а-а! — задыхаясь, выплёвывает мальчишка и быстро хватает воздух ртом, силясь справиться с приступом истерики. — Бля, пожалуйста, давай ты маленько охладишь траханье, и мы порешаем, что да как. Я не могу, когда ты злишься! — надрывно шелестит Серафим и глядит в сторону мужчины, застывшего в двери с видом крайнего недовольства и скепсиса. Парню сделалось невероятно стыдно. Всегда делалось, когда подобное происходило по время их ссор, но как возможно воспринимать этот тон? Этот одесский говорок всерьёз? В такие мгновения мужчина похож на тех самых евреев из идиотских анекдотов. Развалившись на полу, Серафим с трудом отдышался. — Так, короче, — начал юноша. — У меня на выходные планы. Надо туда-сюда, ну понимаешь? А в понедельник я всё сделаю, от и до, — сердечно обещает парень подёргивая ступнями друг к другу и врозь. Альберт ощутил, что еще немного и у него глаза полезут из орбит от возмущения и глупости юной пассии. Он медленно выдохнул, ощущая нарастающий тик в глазу, скрипнул зубами, обнажая их в напряжённой улыбке. — Свари мне кофе, — бросил и вышел из кухни, неторопливо отправляясь к санузлу. У этой субтильной поздне-пубертатной язвы всегда получалось вырывать из равновесия. Мужчине казалось, словно Серафим подписал с кем-то миллионный контракт на должность поедателя мозгов. Иногда, в моменты особой ярости, Альберт не мог понять, как вообще умудрился вляпаться в это сомнительное мероприятие, называемое отношениями. Они знакомы с первого курса юноши в университете. Альберт, будучи деканом собственного мани-мирка, состоящего из будущих музыкантов всегда предпочитал подошвы пылью не осквернять. И Актёры, которые изучали дисциплины на его кафедре страшились мужчину, как огня, зная о его садистических наклонностях и принципах. Альберт Натанович только так отправлял неугодных студентов в утиль, сколько бы они ни бегали, сколько бы ни плакали, вымаливая возможность пересдать. Доставляло ли это ему удовольствие? Конечно, и немалое. Пожалуй, можно сказать, что возможность валить глупых птенцов вполне себе входило в понятие мужчины о вселенском равновесии. Ал был тем самым, которого боялись и ненавидели. С первой же пары Симочки на своей территории, Альберт хотел увидеть его отчисленным. Но мальчишка каким-то чудесным образом: то ли на природной харизме, то ли на чистой удаче держался целых два курса, прежде чем обосрался по-крупному. Тогда-то Альберт Натанович вцепился в него своими цепкими когтистыми лапами и начал излюбленный ритуал — неторопливо, со вкусом. По мнению преподавателя юноша этот был абсолютно бездарен в той стезе, за которую Альберт Натанович нёс ответственность, а соответственно неинтересен. К тому же, язвителен, дурен характером и больно шумен — недоразумение, одним словом, которому явно было не место там, где он имел счастье находиться. Как сейчас мужчина помнит полу-пустой коридор, аудиторию, мимо которой шёл в столовую, и эти пронзительные строчки:

Дым табачный воздух выел.

Комната —

глава в крученыховском аде.

Вспомни —

за этим окном

впервые

руки твои, исступленный, гладил.

Сегодня сидишь вот,

сердце в железе.

День еще —

выгонишь,

может быть, изругав.

В мутной передней долго не влезет

сломанная дрожью рука в рукав.

Остановился невольно, будто парализованный. Стоял в полу-шаге, не видя лица исполняющего. Шаг назад, поворот: вгляделся в светловолосую фурию. Серафим страстно декламировал Маяковского. Альберт Натанович тогда ещё поразился: как человек, столь бесталанный, абсолютно неодарённый музыкально может быть способен к мелодичности совсем иного рода? — …И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать, — Альберт неудачно привалился к двери. Гулко заскрипели несмазанные петли, нарушив гармонию молодого голоса. Мальчишка резко обернулся, напугано как-то уставился своими мокрыми глазами в лицо мужчине. — Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа, — закончил он, быстро, скомкано и стушевался. Альберт Натанович вдруг увидел неловкого ребёнка, что засуетился, в глаза не смотрел, придал себе вид бурной деятельности. Они не обменялись ни единым словом, разошлись. Альберт Натанович тогда впервые за десять лет преподавания сделал исключение — ха-ха, не из ВУЗа. По личным своим рассуждениям. Подумал: «чем чёрт не шутит. Пусть учится». Мальчишка внезапно оказался благодарным. Через пару дней после натянутого со скрипом экзамена сам подошел без деланной бравады и гонора. Альберт Натанович до сей поры не понимает, как попал под эти его чары, но всё закрутилось быстро, стремительно, вспыхнуло спичкой. Альберт играл ему лучшие произведения человеческого слуха, Серафим в ответ декламировал всё, что цепляло юный разум. Это было кинематографично, высокопарно. Как-то так они и сошлись. А потом? Несколько месяцев назад мальчишку выселили из общежития за чрезмерную склочность, Альберт по-джентельменски пригласил Симу жить с собой вместе. И если до того момента, отношения были возвышенными, тонкими, почти что идейными, тут уж догонял быт, к которому оказалось гораздо труднее приспособиться, чем думалось в начале. За полтора года мальчишка, конечно, здесь бывал, ночевал и даже по нескольку дней, но разве ж это совместная жизнь? Нет, конечно. Ал вымыл руки и лицо, пригладил бородку, усы, надел очочки на переносицу, ощутил манящую в кухню горечь кофе, но сперва — переодеться в домашнее. Серафим потирал голую ступню об икру, стоя около плиты. Достал чайную пару, нацедил с турки кофе и оглянулся. — Шикарный вид, — мужчина качнул головой, ухмыляясь уголками губ, устроился за столом в золотистом свете настенной лампы. Серафим поставил кофе с мужчиной рядом, но шлёпнул его по руке ладонью уже у самой чашечки. — Сначала целуй, — с прищуром воркует Сима, склоняясь к мужчине. — Таки есть за шо? — Альберт вздёрнул бровь, но вопреки словам, прихватил тёплые губы, ощутил мягкие ладони на шее и щеках. — А тебе когда-нибудь была нужна причина, дядь? — смеется в губы, неловко трется носом в нос, ловит раздражённое фырчание. Серафим двинулся к холодильнику, открыл его, завис на несколько минут. Не то, что бы он сильно голоден — это скорее особый ритуал созерцания. Альберт тяжело вздохнул, не спуская с губ улыбки, поджал их, склонил голову и покуда запал окончательно не пропал, решил высказать еще одно «фи»: — Бог с ними с хвостами. Я вот, интересуюсь знать, шо за мода у тебя бабусек доводить до валидола? — сделав глоток кофе, мужчина откинулся на спинку стула, постукивая по столу пальцами. — А? Да блять! — Серафим дернулся, будто новая тема разговора тронула струны души гораздо глубже, нежели какой-то там универ. — Не хотят — пусть не смотрят. Пиздец блять. Я так самовыражаюсь! Им какое дело? Мне нравится, как я выгляжу, чё за доеб? — рассердился, резко захлопнул холодильник, нахмурил светлые брови, тут уж пришла очередь Альберту Натанычу скалиться. — Здравствуйте! Симочка, счастье мое, не делайте мне Мариининский театр, — ухмыльнулся мужчина, щурясь. — Возьмите на минуточку, что сначала здесь были наши старики, а уж вокруг них строился дом! — слегка гроссируя, выговаривает Ал, вглядываясь в полное праведного гнева белокурое личико. — Наталья Львовна пережила немцев, оккупацию и малиновые пиджаки. Вы хочете, шоб вашими туалетами она догнала таки собственный инфаркт? Вот, что, душечка, подумайте за приличный вид, хотя бы на подходах к дому. Сима стоял и не мог разобраться в собственных эмоциях. С одной стороны, ему вновь делалось смешно, с другой — Альберт прекрасно знал, как он выглядит задолго до переезда и раньше таких разговоров меж ними не было. — Ну охуеть теперь, — философски выплёвывает парень и падает на стул у стенки. — Тебя раньше всё устраивало, — обижено бурчит, сложив руки на груди. — Серафим, я не имею против за твой запоздалый подростковый бунт, когда его последствия не тошнятся мне на нервы, — голос смягчился. Альберт коснулся колена, погладил. Сима раздражённо закатил глаза, покосился на мужчину. — Иди в сраку, — фыркает он, но руки не сбрасывает. — Ойц, — Альберт цокнул языком. — Знаешь, шо делают с обиженными? — В жопу ебут, — ухмыляется Серафим, не упустив возможности вставить колкость. — Это, конечно, пожалуйста, но я хотел сказать: «воду возят». Симочка! И вы хотите оставить учиться на понедельник с вашими-то познаниями? — И вот, мы пошли на второй круг, — хохотнул парень. — Понял я, понял. Не пугать бабок, закрыть долги, всё? Показательная порка закончена? — с надеждой интересуется юноша, крадёт чашку из-под носа мужчины, делает глоток. — Когда ты помиришься с мозгами, небо рухнет прямо среди здесь, — беззлобно, ласково, безнадёжно. — Пф, а ты поживи с мужиком из анекдотов, посмотрю я на твою кукуху, — отзеркалил Сима, фыркнув. Покончив со словесным фехтованием, мужчины отужинали. Убедившись в том, что Альберт окончательно угомонился, Серафим поделился планами на выходные. И хотя мужчина был отнюдь не в восторге — недовольство своё скрыл.

* * *

Утро встретило на удивление хорошей погодой. Солнце мягко скользило лучами по дубовой мебели гостиной комнаты, вылизывало корешки книг, фортепиано, портреты на стенах, отражалось в брюликах хрустальной люстры под потолком. В форточку забивался нежный июньский ветерок, принося с собой запах машин, кошенной травы, озона и нагретой снаружи улицы. Серафим проснулся около одиннадцати дня, удивился — обычно Альберт расталкивал часов в десять к завтраку, а тут — подозрительное затишье. Не обнаружив своего мужчину в постели, более того, не услышав привычного для выходного дня голоса фортепиано, Серафим напрягся. Как-то всё это дурно пахнет. Он осторожно выглянул в коридор, прошелся по квартире, тихонько поскрипывая старым паркетом. Заглянул в кухню, в ванную, туалет — никого. Он уже было взялся за телефон, чувствуя, как накатывает тревога, как вдруг щелкнул дверной замок. — О, а вы уже проснулись, не прошло и года, — Альберт настиг и поцеловал. Серафим попытался отследить его настроение беглым прищуренным взглядом. — Так, а чё за хуйня, — протянул парень и вопросительно моргнул. — Ойц, Симочка, возьми в полтона ниже, — смеется мужчина, обняв парня за поясницу. Сцепил пальцы у него на спине, оглядел заспанную моську. — Шикарный вид, — добавил мужчина и коснулся губами шеи, щекотнул усами, поцеловал снова, почувствовал ладони на лопатках. Сима расслабился, подался ближе. Разорвав поцелуй, прижался губами к виску. — Где ты был? — с интересом спрашивает он, принюхивается ищейкой, будто запахи расскажут больше, чем сам мужчина. — И не пизди, я знаю, что тебя в выходной из дома не вытащить, — фырчит парень и прикрывает глаза, млея от ласковых поглаживаний по спине. Точно что-то удумал. — Тренировал активную гражданскую позицию. Анна Пална просила за передвинуть диван с утра пораньше, — мужчина отстранился, опять поймал тёплые губы своими, крепче стиснул парня в объятиях. Со сна Сима выглядит особенно чарующе: не воняет сигаретами, не брызжет желчью, пока что не в своём боевом раскрасе. Домашний, тёплый, угловатый, в порывах нежности порой хочется затискать его насмерть. — Тебя? Передвинуть диван? Ха-а-а, — парень улыбнулся, задушено прыснул, протирая глаза. — Ты выжил в конце? — смеётся юноша, ловя злобный прищур и укус в плечо. Серафим протестующе зашипел, перебирая ногами по полу, захлопал мужчину по рукам ладонями. С трудом отбившись, парень лениво пополз в кухню. Яичница — коронное блюдо, раз уж некоторые не были настроены на приготовление завтрака. Альберт рядом варил кофе, мурлыкал что-то себе под нос, выглядел каким-то слишком спокойным, особенно после вчерашних мозгомоек. Сима чувствовал подвох, но не понимал в чём. Сонный мозг отказывался соображать, но поесть в мирной обстановке — вполне себе неплохо. — Слушай, раз ты в таком распиздатом настроении, может подкинешь меня до центра? — интересуется Серафим. — Всё равно ведь на рынок поедешь, — он быстро скользнул взглядом по фактурному лицу Альберта, тот призадумался на секунду: — А что нет, когда да, — пожал плечами, неторопливо кусая кусок чёрного хлеба с маслом. — Только сделай свои сборы быстро, — просит мужчина, и Сима, пользуясь случаем, запихнул в себя остатки завтрака за пару минут, быстро чмокнул мужчину в щеку и убежал. Через час он был готов: скинни-джинсы с цепочками, широкая черно-розовая кофта в полоску, сдвинутая на лицо длинная челка окрашенная в бледный розовый по рваному краю, густо подведённые глаза. — Симочка, мы не разобрались за дресс-код? — скептично поинтересовался Альберт, поправляя узел бабочки у зеркала. — Да я посмотрел в окно, нет там никого, — быстро протараторил парень, обнял мужчину сзади, положил голову ему на плечо. — Поехали, а? — воркует на ухо и цапает за мочку в отместку за утреннюю травму. Альберт рыпнулся, пытаясь выбраться из длинных худощавых лап. Вскоре мужчины устроились в Волге, неторопливо выехали из двора, попетляли по улочкам. Пятиэтажки, будто даже повеселее глядели своими прищуренными глазами-окнами. Серафим наблюдал: дети с палками, играющие во дворах, чья-то мама развешивает тяжёлое влажное бельё на верёвках, магазинчики с забавными названиями, выцветшими баннерами. Грустно. За созерцанием пейзажей Серафим не сразу заметил, что они как-то ушли с основного маршрута. — Ал? А что за «поворот не туда»? — интересуется парень, но мжчина отмахивается, улыбаясь: — Счастье моё, ты знаешь за выходные пробки? Ну? — как само собой разумеющееся выдал мужчина. — В объезд быстрее. Сима перестал верить в эти слова где-то посреди дороги, когда с обеих сторон их окружили высокие черно-зелёные ели. Авто неторопливо съехало под мост, катясь по шоссе. — Ты не везешь меня в центр, да? — скептично-язвительно спрашивает Серафим, покосившись на мужчину рядом. — Тю! Проницательно, — кивнул мужчина. — Блять, я знал! Знал, что хуйня какая-то! — раздражённо хлопнув в ладони, парень откинулся спиной в кресло, сполз вниз, сложил руки на груди. — Вот и верь вам после этого! — На минуточку, Сима, кому «вам»? — ехидно интересуется мужчина, аура его лучится плохо скрываемым удовольствием. — Куда мы едем? Блять, ты, хитрая еврейская рожа, — парень распаляется, жалеет о том, что не может толкаться, пихаться и нервничать в открытую — велика вероятность убиться об первую же ёлку в кювете. — Ойц, ну уберите этот похоронный вид, счастье моё, оно вам дурно, — всё продолжает скалиться. Серафим в шаге от психа закатывает глаза, нервно выдыхает. Минут через двадцать они съезжают на пьяную дорогу, трясутся по кочкам и ухабам. Это уже совсем перестаёт быть смешным. Волга остановилась около высокого покосившегося частокола, вдали синел треугольный домик. Тихо, редкие птицы шуршат в листве берёзок, охраняющих печальную калиточку на дачу. — Вот, шо я вам скажу, голубчик, — улыбнувшись, Альберт отстегнул ремень. — Перестаньте мокнуть носом и сделайте лицо попроще, — мужчина вышел из машины. Серафим остался злобно сидеть внутри, буравя взглядом унылый пейзаж, представший взору. Альберт завёз их в какую-то откровенную сраку мира, как из неё выбираться пёхом — неясно, причина нахождения здесь — неясна. Серафим материл себя за то, что изначально не прислушался к чуечке, оравшей с самого утра. Юноша бастовал минут десять, пока мужчина неторопливо разбирал багажник, ходя от машины к домику и обратно. — Когда надумаешь на окончание забастовки, закрой ласточку, — пропел бессовестный стервец и положил ключи на колени Серафима, открыл калиточку и пошел в домик, как ни в чем не бывало. Сима не водит, и рыжий ублюдок прекрасно это знает. Парень еще минут пятнадцать сидел, напрягая три курса своего актёрского образования, пытаясь выдумать, как увезти себя из села без помощи Ала. И только когда воздуха в душном салоне уже не осталось, он нервно выпростался, хлопнул дверью, закрыл тачку, злобно шваркнул калиткой. Драматичность момента убило то, что минуты с три он пытался разобраться, как закрыть хилую дверку. Протопал по узкой досочке мимо огромного картофельного поля, мимо парников, сколоченных из старых окон, где вились огуречные лозы. Пока шёл — угорел и растерял весь запал. Добравшись до дома, парень запыхался, замер в предбаннике, наблюдая за тем, как Альберт неторопливо разбирал вещи в маленькой убогой кухоньке. Дом кажется старым, но в какой-то мере уютным — бабулиным. В предбаннике — вешалка с печально-уродливой дачной одеждой: фуфайки, старенькие стёганки, ветровочки, место которым уже даже не на огороде — в костре святой инквизиции. С другой стороны — опасная лестница на второй этаж, а меж ними стиснутый по бокам проход в кухню. В углу — несовпадающие напольная и настенная части кухонного гарнитура, плиточка на две конфорки, чайник — такой очаровательный, желтенький, эмалированный — с вишенками на потёртом бочку, будто в садике. Дальше — небольшое оконце, завешанное тонкой белой тюлью, и в углу — стол с разными стульями, где Альберт неторопливо раскладывал книги, тетради, Серафим краем глаза увидел даже свой ноутбук и зарядку к нему. Поначалу он стал вопросительно искать розетку, ведь от святого духа технику не зарядишь, но быстро вспомнил о том, что вообще-то очень зол. — Отвези меня домой, — чеканит парень, щурясь. Ал уже переоделся в домашние полосатые штаны, которые не доставал, должно быть, год и футболку, непонятно куда спрятав хорошую одежду. — А я таки сказал, шо будет весело? — скалится мужчина, обернувшись, он упёр руки в бока, склонил голову. — Симочка, сделайте ша и дышите носом. Я за вас поручился. Хотите домой — пожалуйста, чем скорее начнёте, тем скорее кончите, и тотчас поедем! — Ты издеваешься? Да я эту хуйню месяца два делать буду! — Серафим злобно тычет пальцем в стол и осекается, прикусывает язык. — Вашим ртом было сказано, шо всё в ажуре? Не стройте нам обоим вырванные годы. Счастье мое, ну вы же знаете, как будет: ты сделаешь истерику и хлопанье дверей, пока не примешь ситуацию и всё равно займёшься делом. Сократим порядок действий. Альберт Натаныч побеспокоился за твоё переодеться и покушать на выходные, — мужчина развёл руками. Серафим почти расплакался от обиды и негодования, подошёл к столу и увидел листок, исписанный знакомыми почерками преподавателей, написавших хвосты для допуска. Старый чёрт с самого начала знал, насколько всё плохо. — Да блять, — губы задрожали, Сима жалко всхлипнул и покосился на мужчину, фисташковые глаза наполнены горючими слезами. — А ты чё будешь делать? — Наслаждаться твоими мытарствами, — с улыбкой ответил мужчина. — Уёбок, — огрызнулся Сима и сел на стул.

* * *

Всем своим видом молодой человек показывал тотальную трагедию: мученически пыхтел над книгами и тетрадями часа два, даже не переоделся — держался до последнего, пока не сделалось совсем уж нестерпимо. С Альбертом он не разговаривал, но нашёл в дорожной сумке свежую футболку и шорты. Вот где сукин сын валындался с утра! Серафиму очень хотелось застыдить мужчину варварским похищением, но увы — от природы Альберт Натанович был одним из самых чёрствых людей, каких Сима видал за свою короткую жизнь. Обида и злость, однако, оказались на руку. На агрессии молодой человек сделал три реферата и целое эссе, даже начал заполнять журнал практики за зимнюю сессию. К вечеру отошёл. Он не умеет долго сердиться. Голова пухла от количества информации, хотелось есть, и чтобы его пожалели. Альберт расположился в комнатке рядом с кухней, и когда Серафим заглянул — мужчина читал книгу, расположившись на старом диване, обитом уродливым плюшем. Дом залит желтым светом двух лампочек, торчащих из потолков в обеих комнатах. Альберт выглядит умиротворённо, задумчиво, как всегда за чтением. Мужчина мягко перелистнул страницу. Серафим тяжело вздохнул, подошел, нагло забрал книгу и бросил её на диван рядом. Пыхтя, забрался мужчине на колени, ткнулся в изгиб шеи, обнял под поясницу. — Ой-вей, ты думаешь, я запоминаю страницу? — раздражённо спрашивает мужчина, но укладывает ладони на ягодицы парня, сцепив пальцы меж собой. — Как долго ты, например, хочешь играть в молчанку? — Я сдох, — недовольно бурчит Серафим. — Поехали домой? Я правда, всё доделаю завтра, — почти скуляще бормочет юноша и поднимает красные уставшие глаза. — Сима, нет. Ты наказан, — Альберт мягко взял его ладонями за лицо, сдавил щеки. — Прими с честью, — мужчина щипнул парня за кончик носа и ухмыльнулся. — Пиздец. Меня последний раз наказывали лет в пятнадцать, — Серафим посмеивается, морщит лицо и широко зевает, лениво потягиваясь. — А это вообще чьё поместье? — оглядевшись по сторонам, спрашивает юноша и вдавливает мужчину спиной в спинку дивана, опять примостив голову на чужом плече. — Ну типа, что-то я сомневаюсь, что ты — Ханна Монтана, которая с утра преподаёт, а ночью картошку окучивает, — профырчал парень, на что Альберт низко рассмеялся. — Роза Сановна уехала в Москву на неделю и попросила за полив огурцов на этих выходных. Таки неловко было бы отказывать, — ухмыляется Альберт. — Ты не поехал бы поливать огурцы, да? — И где вы прячете свой острый ум львиную долю времени? Мужчины уютно примостились в жалком подобии гостиной, мягкая тишина обволакивала, только в кухне гулко капало с рукомойника. В приоткрытую дверь незваным гостем поддувал прохладный ночной ветер, тихонько стрекотали сверчки. Казалось, будто они остались одни в непроглядной мгле садоводства — очень даже приятное ощущение. — Я хочу есть, — заявил Серафим, вновь отстранившись, ссутулил спину, сцепил ладони на горячей шее мужчины. — Приготовишь что-нибудь? Я к этой доисторической хреновине не подойду, — подразумевая несчастную плиточку, посетовал молодой человек. — Сообразим, — кивнул мужчина и почувствовал мягкие ладони на колючих щеках. Сима наклонился, неторопливо поцеловал в губы, придвинулся ближе и окольцевал шею всеми своими паучье-длинными руками. — И я соскучился, — воркует парень, разорвав поцелуй, тычется носом в лоб, чмокает в переносицу. Мальчишка при всех своих дурных чертах — ласковый, словно теленок. Когда мужчины не находятся в состоянии холодной войны из-за чего бы то ни было, Серафим нагло требует внимания всеми возможными способами — лезет, ластится, обнимается и целуется. Альберт попервой фыркал на него страшно. Он никогда не был тактильным человеком, предпочитал держать дистанцию, но привык и даже втянулся. Прохладные ладони Ала аккуратно легли на влажную от жара и духоты поясницу под футболкой, погладили тёплую кожу. Сима глубоко вздохнул, поёрзал, наклонился к шее, горячо прильнул сухими губами, поцеловал. — Может это? Того самого? — отстранившись, парень заговорщицки поиграл бровями, вызвав очередной раскат смеха. — Или у нас ещё и целибат до кучи? — Придётся разложить диван, — вздохнул мужчина, скользнул ладонями вверх, к рёбрам. Имей он желание — мог бы на них сыграть, как на металофоне. Сима потянулся за очередным поцелуем, зацепился за подол чужой футболки пальцами, стащил, прижался, смуглая кожа прижгла ладони. — Разложим, — довольно мурлычет юноша и лукаво щурится. Есть в этом своя романтика. Оставив молодого человека бороться с полумёртвым диванчиком, Альберт скрылся в кухне. Сима помнил, что у бабушки это всё очень просто выходило само собой, но эта же адская развалина протестовала всеми возможными способами. И все же, поддалась. Нагло полазив по шкафам, Сима нашел наутюженное постельное бельё — принюхался. Пахнет влажностью, но вполне терпимо. Одеяла не было, но зато — подушка нашлась. Он неловко заправил постель, к этому моменту Ал уже вернулся и наблюдал. Сима заметил в его руках знакомый тюбик и расхохотался: — Ах ты старый извращенец, — шипит он. — Пиздец блять, похищение человека провернул, еще и трахаться после этого удумал, — Серафим утирает слёзы в глазах, вглядываясь в фактурное лицо. Альберт ухмыльнулся, закатил глаза. — Сима, вы говорите обидно, — смешливо произнёс мужчина и снял очки, положил их на маленькую смешную тумбочку в углу. — Это шоб вам не было сильно грустно, — от нового комментария Серафим покатился и подошёл к мужчине, обнял за шею. — Типа моральная компенсация? — скалится он, нащупав выключатель со стороны кухни. Свет погас. Альберт притушил лампочку и в комнате. Мужчины оказались в кромешной темноте. Аккуратно нащупав диван, повалились. Предмет мебели жалко скрипнул от невиданной наглости и посягательства. Сима хмыкнул про себя — наверняка диванчик видал и похуже. Зажатый меж теплой простынью и горячим телом, он зарылся руками в кудри, мягко пропуская их сквозь пальцы. Кусачие поцелуи затрепетали по шее. Всё внутри натянулось струной. Серафим кусает губу, заходится вздохом от касания к основанию шеи. Развёл ноги удобства ради, стиснул худыми коленями чужие бёдра. Ладони скользят по горячей обнажённой спине. За окном стрекочут сверчки. Это — лучшее событие за весь дурацкий день, а поесть можно и после. Сима нащупал лицо мужчины, большими пальцами коснулся уголков губ, притянул к себе, поцеловал, чуть прогнулся в пояснице, поддавшись вверх. Диван отозвался скрипом. Поцелуй — долгий, неторопливый, горячий. Парень зашипел и отстранился, когда Ал больно прикусил губу. — Собака, — фыркает парень и перекатывает мужчину на спину, садится на его бёдрах, стаскивает футболку и облегчённо выдыхает — обдало нежной ночной прохладой. Кипяточные ладони Ала коснулись бедер, скользнули под шорты, задирая шуршащую ткань. Вынырнули — легли на бока, огладили. Серафим склонился, губами коснулся ключицы, лизнул, прижался носом к изгибу шеи. Они не торопятся. Почти что лениво ласкаются, укрытые синим бархатом ночи. Сима приучился быть тихим за годы отношений. Его-то звонкий голосок, звучащий непотребно может вызвать много вопросов у соседей и не только. Юноша тяжело дышит, заходится плаксивыми вздохами, скулит. Рук, губ — их слишком много. Ал любит изводить до красных пятен в глазах. — Нормально? — шелестит Альберт, нависая над парнем. Вглядывается в очертания лица, не может рассмотреть эмоции. Скользкие пальцы гладко скользят внутри, растягивая. Серафим судорожно цепляется в его бок, плечо, медленно, глубоко дышит, царапается короткими ногтями. — Да, — сглотнув густую слюну, выдыхает, нашаривает шею мужчины, тянет к себе, неловко тюкается губами мимо губ, но тут же их находит и жалко выдыхает носом, поддаётся бедрами к запястью. — Хорошо, — надсадно шепчет, вжимает горячее лицо в свою шею и срывается на тихий скулёж. — Ал-Ал-Ал, — залепетал, сцепился в руку мужчины, резко откинул голову назад и зашипел рассерженной кошкой — затылком стукнулся аккурат о жёсткий подлокотник. Диван отозвался насмешливым скрипом. — Блять, сука, — шелестит Сима и вздрагивает, ощутив, как пальцы выскользнули. От их тяжелых дыханий комната делается раскалённой. Серафим расцепил пальцы, позволяя мужчине устроиться удобнее, шире раздвинул ноги, поднял бёдра, ощутил жгучее прикосновение ладоней. Тихий стон. Ал медленно толкнулся внутрь, потихоньку вошёл и замер. Горячо и узко. — Сима? В порядке? — шелестит мужчина. Ответом стало мычание, холодные пальцы на боку. Серафим скользнул ниже, стиснул ягодицу, надавил, прижимая ближе. — Всё окей, ха-ах, — пальцы на ногах поджались, горло спёрло рвущимся звуком. — Ал, ах, — проглотив стон, медленно тянет воздух носом, выплёвывает ртом. Судорожно сводит колени, чувствуя медленные неторопливые движения. Альберт стиснул ладони на бёдрах, склонился, вжался лбом во взмокшее плечо, поцеловал и прикусил. Юноша вцепился пальцами в рыжие кудри, заскрёб по спине. Быстрые мелкие толчки срывают загнанный писк, скулёж. Сима протиснул руку меж ними, сжал член в кулаке, подрачивая в такт. — Стой-стой, — надрывно шепчет юноша. — Помедленней, — сдавленная просьба, мелкая дрожь. Дыхания льются вразнобой. — Хах, да, так. Господи, Ал… Серафим был почти на грани, разбитый, разморённый, быстро кусал палец, пряча стоны. Вдруг — резкий растерянный вздох. Ал выскользнул из него, упёрся ладонями в скрипучую развалину, нависая. Это правильная мысль. Вымывать сперму из задницы в летнем душе было бы не то что смешно — миссия невыполнима. Сима быстро облизнул губы, нащупал член мужчины ладонью, стиснул оба, почувствовал слабый укус в шею, закатил глаза и задвигал рукой. Глухой стон на два голоса. Они лежали в темноте. Альберт — на подушке, Серафим — на его руке. — Щас бы сижку, — мечтательно протянул юноша. — А вот за это я не подумал, — хмыкнул в ответ мужчина.

* * *

— Бля, я больше не могу, — Ал разбудил рано — девяти не было. Иногда Симе казалось, будто Альберта уже догоняют старческие замашки. Пройдёт еще лет пять, и этот дедушка будет в шесть утра расталкивать локтями бабок, влезая в забитую маршрутку, чтобы ехать в поликлинику или ещё куда, дабы портить жизнь всем, кому только можно. Парень отчаянно сопротивлялся, но всё было тщетно, его почти силком вытащили из кровати, посадили завтракать. Свежий салат из молоденьких огурцов и красно-белых помидор, крепкий чёрный чай и — о боже — протёртая с сахаром клубника. Как у бабушки, в детстве. Сима недовольно поклевал салат, всё кося в сторону миски с насыщенно красной жижей. От одного лишь запаха рот наполнялся слюной, а когда Альберт поставил на стол алюминиевую миску с белым хлебом, Сима едва не решил, что этот завтрак лучше секса. Схватив кусок, поднёс его к носу, потянул пару раз, вдыхая кисло-сладкий аромат дрожжей и сдобы. Тишина вокруг, солнечные лучи, замершие на пороге подле распахнутой двери предбанника. Всё это было так поэтично, почти щемило в груди. Молодой человек вдруг понял поэтов-пейзажистов, воспевающих в своих стихах простые чудеса родного края. После хотелось мёртвым шмелём развалиться на помятом диване, но, конечно, сделать этого ему не дали. Альберт сидел рядом, пролистывал тетради со сделанными вчера работами, пока Серафим продолжал писать практику, а после проверки мужчина отправился на крыльцо со скрипкой. Ха-ха, единственный инструмент, который поместился в тесный багажник Волги. Оставшись с собой наедине, Серафим продержался около пары часов, прежде чем терпение лопнуло окончательно. Он раздражённо захлопнул тетрадь, заложил ручку в учебник и вышел в разгорячённое пространство улицы. Альберт примостился под солнцем с прикрытыми глазами. Скрипка лежала рядом, будто маленький рыжий кот. — А шо такое? — заискивающе поинтересовался мужчина, не открывая глаз. — Я всё, — проныл Сима и плюхнулся на порожек рядом. — Не могу смотреть на эту срань больше. Эта хуита мне будет сниться в кошмарах. — Симочка, счастье моё, не можете — не смотрите. А если хочете отдохнуть, огурцы Розы Сановны вашей компанией будут очень рады, — промурлыкал мужчина, приоткрыв глаз. — Чё? Это по-твоему отдых? — возмущённо бубнит парень, метнув злобный взгляд в сторону Ала. — Сима, труд таки сделал из обезьяны человека, может и вам оно будет на пользу, — Альберт улыбнулся уголками губ и услышал мученический вздох. — Ты душный мерзкий дед, в курсе? — сморщив лицо, выплюнул Серафим. — О? Тогда у меня для тебя плохие новости, — довольно посмеивается мужчина. — Не делай мне беременную голову, варианты досуга я тебе перечислил, — отмахнулся Ал. Сима поднялся, упёр руки в бока, тяжело вздохнул и посмотрел в сторону парников. Он ведь даже наушники с собой не взял, не то что плеер. Заниматься трудовой дисциплиной не хотелось, но уроками — не хотелось ещё больше. Парень зашёл в дом и натянул кеды, двинулся по дощатой дорожке в сторону тепличек, пытаясь прикинуть, где взять воды. Ответом стал слабо замаскированный колодец. Заглянув в парник, Серафим задохнулся — жарко, как в аду. Рядом со входом нашлась леечка. Размахивая ею, словно пакетом сменки в первом классе, парень отправился к колодцу, сдвинул тяжелый деревянный настил и опрокинул ведро на потёртой веревке вниз. Наклонился: «У-у-у» — пропел в глубину и захихикал, когда ему откликнулось эхо. Когда-то в детстве родители оставили ему ужасную травму летними поездками на дачу, и как только юноша обзавёлся правом голоса, всеми возможными способами избегал этих путешествий. Но сейчас, быть может, от отчаяния всё это ему кажется даже забавным. На силу вытянув ведро, наполнил лейку, забрызгав обувь. Тихо матерясь, плёлся по сетке дощечек обратно. Он не был уверен в том, сколько огурцам нужно воды, но поливал на совесть. Нашёл несколько маленьких огурчиков и бессовестно их оборвал. Свежесть вяжет рот, оседая мягким вкусом в носоглотке. Закончив с поливом, Сима поглядел в сторону дома. Альберт Натанович скрылся внутри, а это значит, что можно еще немного повалындаться по участку и пообворовывать чужие владения. Парень сам себе улыбнулся, заметил малиновый куст аккурат за парниками и отправился дегустировать. Ягодки — маленькие, кислые, семечки застревают в зубах. Сима самым наглым образом обобрал кустарник, а потом наелся зеленого крыжовника и приметил накрытую полиэтиленом грядку клубники. — Аля! — победоносно топая в дом, Сима держит в подоле футболки свою добычу. — Аля, смотри! — мужчина лениво вышел на крыльцо и прыснул, видя, как парень ловко скачет по досочкам меж грядок, пробираясь к случайному жилищу. Едва не шлёпнувшись в грядку с луком, Серафим добрался до настила, перевёл дыхание. — Смотри, — он вытянул футболку, показывая мужчине клубнику. — Ой-вей, мне радостно, что ты понял концепцию правильного пребывания в гостях, — посмеивается мужчина, приблизившись, он взял пару ягод, закинул их в рот. Пространство меж ними заполнило нежным сладким запахом. Мужчины сели на ступенях, вглядываясь в небесную лазурь, крыши домов и густую кайму леса, чернеющего вдалеке. Может быть, эти выходные не так уж и попорчены. После импровизированного обеда, Сима вновь сел за свои мучения. В этот раз его хватило на подольше, но уже ближе к вечеру запал прошел окончательно. Альберт вновь читал, иногда выглядывая на кухню, не выходя из роли надзирателя. Серафим вновь поглядел в список и взялся вычёркивать выполненные задания. К удивлению он обнаружил, что осталось не так уж и много. Остальное можно сделать на неделе. Парень улыбнулся этой идее, сгреб всю бумажную шушеру к краю стола, встал и вышел в предбанник. Опасная лестница на второй этаж манила невероятно. Словно ребёнок, Серафим вскарабкался ступенек на пять, прежде чем услышал недовольный голос: — Сима, вы шо себе удумали?! — оглянувшись, юноша столкнулся взглядом с карими глазами Альберта внизу. — А ну спускайтесь! Нет, мне это нравится! — Да я одним глазком, — воркует парень, поднимаясь еще на пару ступеней. — Убьётесь насмерть и таки расшибёте свою глупую голову! Спускайтесь, кому говорю? — слова мужчины действовали дополнительным триггером. Серафим ползком добрался до комнаты и скрылся. — Шо за несносный ребёнок, — устало выдохнул Альберт, потирая переносицу. — Серафим, не шарьтесь за чужое добро, давайте вниз, — шипит Альберт, опершись об угол, он беспокойно посматривает вверх, слыша, как мальчишка шебуршит и шаркает на втором этаже. — О! — восторженное восклицание и торопливый топот огласили пространство. Парень показался, потряс в воздухе трофейной акустической гитарой. — Смотри, чё нашел! — с энтузиазмом произнес он, сел на корточки и, прижимая добычу к себе, принялся медленно спускаться. — Думаешь она живая? — спрашивает юноша, сев на третьей ступеньке, брякнул пятернёй по струнам. Альберт резко отшатнулся, его всего передернуло, лицо свело в гримасу. — Когда-то была, — хмыкнул Ал, наблюдая за неловкими попытками Симы поправить настройки струн. Каждый бряк резал по живому. Альберт готов поклясться, что еще немного, и его затошнит прямо среди здесь. Набрав в лёгкие воздуха, он приблизился и злобно вырвал инструмент у парня из рук, сел на ступеньку ниже и взялся настраивать сам. Спустя целую вечность, Альберт провёл по струнам пальцами и выдохнул. Так лучше. — А вы таки умеете играть? — оглянувшись на Серафима, поинтересовался Ал, на что Сима самодовольно ухмыльнулся. — Ну типа, — ответил он, пожав плечами и забрал гитару. Альберт вжался в тёплую деревянную стену, напитанную за день всевозможными запахами и солнечным светом. Снизу вверх он поглядывает на Серафима. Струны гулко прогибаются под тонкими пальцами. Серафим зажимает аккорды, впервые на памяти Альберта Натановича извлекает звуки из чего-то помимо своего горла. Мужчина поморщился, будто съел дольку лимона без сахара. — Сима, ну шо за дворовый бой? — скрипуче интересуется мужчина. — Иди в сраку, это тоже музыка, — раздражённо огрызнулся Серафим. — А ты просто сноб. — Таки сноб с хорошим вкусом, — мужчина всплеснул руками, но юноша в ответ забренчал что-то бодренькое, подёргивая ногой в ритм мелодии. — Что ж ты, фраер сдал назад?.. — нараспев протянул он, и Альберт едва не поймал обморок, выкинул руку вверх, зажал струны. — Симочка, я вас умоляю, не в мои уши, они не выдержат этого концерта, — Сима прыснул, покатился со смеху, едва ли не скатился со ступеней вниз. — Да что ж ты такой душный? Это же ирония, — сквозь смех выплюнул молодой человек и принялся дальше трепать струны. Помнится лет семь назад пьяный дядя на семейном празднике показывал, как брать аккорды и оставил старенькую, потрёпанную жизнью гитару в их квартире. Серафим тогда даже немного увлёкся, выучил даже пару-тройку песен, но будучи подростком робким, он никогда не выносил «выступления» за пределы комнаты. Даже во дворе пьяная шпана с гитарой будто бы звучала куда лучше, чем он со своими неловкими попытками. — А ты умеешь на гитаре? — спрашивает молодой человек заинтересованно. — О, кто в молодости не совершал ошибок, — ухмыльнулся Альберт и оторопел, когда Серафим сунул гитару ему в руки. — Поиграй, — просит он и таращит на мужчину свой щенячий взгляд. — Или тебя уже догнал маразм? — гыкает молодой человек на недовольную рожу Ала. Тот лишь закатил глаза. Он развернулся, упёр ноги в пол, пристраивая инструмент на колене. Сима с предвкушением скатился на пол, устроился на пыльной лоскутной дорожке ковра. Пространство залило меланхоличным перебором. Альберт задумчиво касается струн, будто бы припоминая. Из-под его рук музыка льётся волшебством. На первых порах их знакомства, в зачатке отношений это особенно поражало Серафима. Ему казалось, что Ал — колдун какой-то: фортепиано, скрипка, саксофон — всё тонко пело от ласковых прикосновений мужчины. А сейчас вот — гитара. Серафим заворожённый, вглядывается в движения сухих худощавых пальцев, вздрагивает, когда мужчина кашлянул, прочистив горло:

По твоей загорелой руке

я читаю молитву.

Мы с тобой расстаёмся,

мой друг, навсегда, навсегда.

И дрожат мои губы.

Я кривлю их в улыбке.

Я готова. И ты подаешь мне пальто.

Альберт тихонько намурлыкивал романс. Лирика завораживает, щемит под рёбрами. Так безысходно-нежно, медленно — светлая грусть. Сима почувствовал ком, скопившийся в горле, глаза заслезились сами собой. И впрямь лучше блатняка, ха-ха. Молодой человек привалился к ноге мужчину, прижался виском, закрыл глаза, вслушиваясь в слова печального романса.

Я стою у окна и смотрю тебе вслед. Одинокий дым по комнате вьется. Сколько будет ночей без тебя, без тебя.

— …Ты все дальше и дальше. Но как светел, как светел на щеке твоей луч фонаря, — мужчина оторвал ладонь от грифа, зарылся в светлые жёсткие волосы пятернёй, пропуская сквозь пальцы тонкие пряди. — Симочка, а давайте-ка спать, — предлагает Альберт, отстраняет юношу, возвращает гитару ему в руки и сходит с лестницы, разминая спину. Серафим удивлённо проследил рыжую макушку до проёма в комнату и насупился. Усталость попустила, ему бы хотелось послушать ещё, но Ал так быстро ускакал, что парень аж расстроился. Взяв гитару, он перебрался на крылечко, включил фонарь и будто вспоминая движения рук мужчины, попытался повторить. Покусывал щеку изнутри, недовольно пыхтел над инструментом. Мелодия выходила нервной и неказистой. Почему этот засранец, что гнобил его за «абсолютную немузыкальность» даже не предложил поучить? Серафим сощурил глаза, недовольно шмыгнул носом, продолжая перебирать струны. Спустя какое-то время что-то даже стало получаться, звучало даже несколько воодушевляюще. Внезапно рядом пронзительно запела скрипка. Резануло по живому, Серафим вздрогнул, повернул голову. Альберт упёрся спиной в дверной косяк, зажав инструмент меж плечом и подбородком. Сима растерянно моргнул, но мужчина оскалился, опередив вопрос: — Ты играй, я подпою. Сима занервничал отчего-то. Пальцы будто перестали слушаться, но он наигрывал всё ту же незамысловатую мелодию, вслушиваясь в нежный голос скрипки. Смычок трепещет на аутентичных струнах. Музыка — одна на двоих, скромная, словно смущённая девочка в цветастом платье, выглядывающая из-за маминой юбки. Поначалу выходит как-то нескладно, комкано. То и дело их мелодия прячет лицо, срывается, когда пальцы Серафима тревожно соскальзывают, не попадают в нужные ноты, но когда парень уверился, что ругать его никто не станет, чуть осмелел, слабо хлопнул по струнам, Зазвучал тот самый дворовый бой, за который Альберт его обхаял. Резкий, порывистый — бритоголовый пацан у подъезда. Альберт сверкнул лукавым взглядом, прищурился. Внезапный росчерк смычка — удар под дых. Звук такой острый и свежий, цепляющий за живое. Кажется, у Серафима по шее защипали мурашки, он неловко развернулся, глянул снизу вверх. Они звучат по-разному, но их мелодия вбирает в себя всё: запах солнца, клубники и огурцов, жар парника, бабушкин дом, темноту беззвездной ночи, горячее дыхание, летящее по комнате и уют, созданный меж двумя полярными людьми, нашедшими друг друга случайно в жестокой стране. Музыка — серенада, молчаливое признание в нежности и привязанности, о которых двое мужчин не привыкли болтать. Звуки смолкают резко, и воцаряется тишина. — Знаете, что счастье моё? А может быть не так вы и потеряны для музыки, как мне думалось, — с ухмылкой произнёс Альберт. Взял за руку, помог подняться, втянул в узкое пространства коридора и закрыл дверь. Отложив музыкальные инструменты, они вошли в маленькую комнатку, завалились на диван, стиснув друг друга в объятиях. Сима запрокинул голову и поцеловал колючую щёку. — А ты, может быть, не такой уж и сноб, — тихий юный смех, поцелуй в губы. Хорошие вышли выходные.