five stages of acceptance

Утахиме юна и полна сил, решительна в своём упорном стремлении к становлению шаманкой второго ранга. Её дух ещё не сумела пошатнуть суровая реальность магического мира и его устрой, и потому каждую миссию она расценивает как шаг на длинном, извилистом пути к своим мечтам. Утахиме неуклюжа и в какой-то степени даже наивна. Щеки её окрашивает румянец, знаменуя смесь гордости за саму себя и застенчивости, когда Яга-сенсей хвалит её за идеально выполненные теоретические задания. В руках проклятое оружие она держит неуверенно, но с особой осторожностью, и постоянно напоминает себе, что владеть им обязана в совершенстве из-за природы своей врожденной техники. Мэй легонько задевает её плечо своим, кивая в сторону новоприбывших первокурсников, занятых знакомством с остальными студентами. Губы её изгибаются в дежурной слащавой полуулыбке, а в тёмных глазах пробегает искра заинтересованности.  — Этот Годжо миленький, не думаешь? Утахиме хмурится, переводя взор вглубь кабинета, к выделявшейся на общем фоне светлой макушке. Миленький, говорит? Не совсем слово, что она подобрала бы для его описания.  Броский, с этой довольной, гаденькой ухмылкой оттого, что всё внимание направлено к нему. Резкий и громкий, что казалось, будто во всём кабинете слышен только его голос. Невероятный разгильдяй — она предположила, и в догадке своей уверена была на все сто процентов. "Причесался бы хоть для виду", — про себя замечает Утахиме, а после, словно отмахиваясь, бросает однокурснице в ответ:  — Не думаю. Обычный. Мэй прикрывает рот ладонью, когда из неё вдруг вырывается саркастичный смешок. Дело в том, что Годжо этот совсем не был обычным.  Утахиме раздражена, не способна подавить в себе негодование, яркими языками пламени бушующее внутри.  Утахиме, всегда собранная и рассудительная, на свой величайший стыд и позор впервые потеряла самообладание.  Кулаки её до сих пор сжаты крепко-крепко, чуть ли не до побелевших костяшек. У Утахиме уже щиплет в глазах — глупая привычка, приобретённая ещё в детстве, — слёзы от жгучей злости образуются сами собой, норовя вот-вот покатиться по щекам. Лишь на мгновение во взгляде его растворяется та самая издёвка, открытая и по-своему изощрённая только если предназначена ей, сменяясь замешательством.  Удивлён силой её удара? Нет, скорее тем, что неосознанно ослабил и без того достаточно посредственную, ещё не доведённую им до идеала технику, позволив себя ударить. Утахиме переварит это после: в данный момент она сосредоточена только на том, чтобы как можно скорее прийти в себя. Вдох. Выдох. Внимание всех студентов, до сего занятых тренировкой в паре, теперь обращено к ним.  — Ута-чан, не кипятись ты так, — явно пытается разрядить обстановку, а у Иори возмущение от произнесённого им взлетает до космического уровня, — я же не всерьёз. Вдох. Выдох. Почему же у него так отменно получается делать всё хуже?  — Ублюдок, — цедит она, в каждом слоге умещая весь скопившийся за несколько месяцев яд, — не смей больше приближаться ко мне. Утахиме рисует черту. Оскорбить её — одно дело. Оскорбить технику, что столетиями бережно хранилась и передавалась в её клане  — совсем другое. Пусть на свой стыд и позор, пусть провожаемая чужими взглядами, пусть с горящими в уголках глаз хрусталиками слёз, Утахиме всё равно ушла высоко задрав подбородок и не оборачиваясь. Тот случай, скорее всего, и был отправной точкой.  Тогда она и подумала, что начала его ненавидеть. Может быть, так было бы гораздо легче. Легче, чем отвечать воспитанной в себе вежливостью и снисходительностью на бесконечные поддразнивания. Легче, чем попросту игнорировать.  Утахиме растеряна и просто невероятно напугана. Дыхание сбивается к чертям, самый настоящий животный страх застывает в тёмном янтаре её глаз. "Третий уровень, — доложило окно, сумевшее засечь активность проклятия, старейшинам, — в крайнем случае, предвторой." Обстоятельства сложились так, что Утахиме была единственной — ещё второго уровня — незанятой в то время шаманкой. Старейшины приняли решение отправить её на миссию одну. Самая обыкновенная ошибка. Подумаешь — перепутать третий уровень с тем, что скорее походило на первый.  Подумаешь — что если окно, сопроводившее её сюда, также ошибочно определило уровень проклятия, и сейчас непринужденно ожидает её за завесой, не позвав никого на помощь. Подумаешь — из-за ошибки этой Утахиме вполне могла распрощаться с жизнью.  Потому что в мире, в котором они жили, ошибки совершать нельзя. Оружие, являющееся единственным её спасением, откинуто далеко в сторону, а у Иори уже не хватает сил, дабы забрать его. Да и смысла в этом особого нет: нанести какие-либо существенные ранения, способные вывести духа из строя и выиграть ей хотя бы чуточку времени для побега, девушке не удалось. О самом проклятии же такого не скажешь. Пятно, залившее её белоснежную рубаху от левого плеча чуть ли не до самого локтя, отвратно-липкое и ярко-алое — её собственная кровь. Тёплые капли стекали и по лицу, а у Утахиме, казалось, болело всё тело сразу, и сконцентрироваться чтобы понять, откуда именно они шли, она не могла. Иори прижимается головой к обшарпанной стене, пока пульс бешено бухает в висках. Дух двигается к ней нарочито медленно, словно растягивая для себя самого удовольствие эдаким сладостным предвкушением. Она прикрывает глаза и глубоко настолько, насколько позволяет адское давление в грудной клетке, вдыхает насквозь пропитанный своим же страхом и затхлой сыростью заброшенного здания воздух. Вероятно, в последний раз. Жуткий грохот, истошный предсмертный вопль проклятия — их Утахиме слышала сквозь плотную пелену неосознанности. Своё имя, слетевшее с уст Годжо, — почему-то громко и отчётливо. Утахиме утыкается взором в белоснежный потолок и чувствует едкий запах формалина вперемешку с не менее противным ароматом, что Сёко оставляла после себя, если умудрялась выкурить по несколько сигарет сразу.  Иори сжимает и разжимает ладонь, пусть медленно и вяло, но этого вполне хватает, чтобы осознать реальность. Недолго осматривает капельницу подле больничной койки и бинты, туго обвязанные вокруг левой руки, пока не слышит звук отворившейся двери и, слегка повернув голову, не встречается взглядом с человеком, которого ожидала увидеть, наверное, меньше всего. За время, что она не пересекалась с ним, минуло более двух лет. Сатору возмужал: широкоплечий и почему-то кажущийся ещё более высоким, он рассматривал её лицо с некой напряжённой сосредоточенностью, а после прошёл в палату. Тогда Утахиме замечает в его руках букет ромашек. Небольшой и простенький, явно не явно не в духе такого, как он, но всё равно неожиданный. Она хлопает глазами, чуть приоткрыв рот.  — Мэй была права. Наверное, всё-таки стоило купить розы или...чёрт, я совсем не разбираюсь в этом, прости. Утахиме не знала, каким он был сейчас, переживая взваленные на него тягости магического мира и уход лучшего друга. Не знала, остался ли он таким же безответственным придурком, непредсказуемым и крайне недисциплинированным. Не знала, стоит ли в будущем ожидать от него регулярных поддразниваний из-за произошедшего, скрытых под якобы шутку. Но он всё равно пришёл ей на помощь. И она подумала, что это всё-таки чего-то стоит.  — Спасибо, Годжо. Он улыбается ей впервые как-то по-настоящему чисто и мягко, без тени той колкой насмешки, что из раза в раз убеждала Утахиме в своей собственной слабости.  — Я рад, что ты жива, Утахиме. У Утахиме в палате светло и пахнет цветами, что подарил Годжо. Возможно, она стала ненавидеть его чуточку меньше. Утахиме скучна и тускла, на пороге третьего десятилетия от своего рождения жизнь её сделалась серой, однообразной рутиной.  Утахиме просыпается каждое утро невероятно угрюмая по сигналу будильника, заваривает себе чёрный кофе без единой ложки сахара, заплетает в волосах белый бант и идёт работать.  Утахиме проводит дни напролёт в душном, заваленном бумагами кабинете, и лишь иногда отправляется на собрания магической верхушки, хоть и не конца понимает, для чего там требуется её присутствие. На миссии её отправляют крайне редко — заслуга Гакуганджи, берегущего её технику как зеницу ока; куда-либо за пределы Киото — вообще подавно. Кажется, она уже и забыла, когда в последний раз виделась с единственной подругой. Утахиме не прогуливается по тихим прелестным паркам и храмам, в уединении любуясь природными красотами, — Утахиме вечно слишком утомлена для этого, с потерявшим былую свежесть лицом и потухшей искрой в тёмном янтаре её глаз. Утахиме не приглашают на свидания учтивые джентельмены и даже не одаряют комплиментами самые обыкновенные завсегдатаи баров — Утахиме скучная, ужасно неинтересная со своим отсутствием спонтанности и чрезмерном беспокойстве о последствиях своих и чужих действий.  Но в жизни Утахиме есть Годжо Сатору. Пусть редко, пропадая на нескончаемых миссиях, но он появляется, каждый раз пуще прежнего умудряясь разбавить тусклость её бытия. Не так, как ей изначально хотелось бы, однако Утахиме постепенно привыкает к тому, что он делает это по-своему. Он никогда не пропадает. И Утахиме нравится думать, что она всё же остается нужна кому-то. Утахиме до предела обеспокоена, когда находит его холодным и отрешённым. В первый раз она словила себя на мысли, что предпочла бы услышать очередную колкость или глупую шутку, рассердиться и раззадорить его ещё сильнее, чем увядать рядом с ним в той гнетущей тишине зябким утром сочельника. Она обхватывает ладонями его лицо, аккуратно проводя подушечками пальцев по скулам и вглядываясь в бездонную голубизну его глаз.  — Не смей умирать, слышишь? — Тихо бормочет она, после уткнувшись в мужскую грудь. Хотела придать своему голосу твёрдую строгость, но прозвучала как-то по-дурацки жалобно, будто просила его. Сатору опускает руки на её поясницу, но всё так же молчит. Утахиме взволнована: отводит взор и мнется на месте, перед тем как отпустить его. Она совсем не уверена, уместно ли будет сказать ему прямо перед боем, а потому решает оставить это на потом. Сказать, что наконец сумела принять то, что чувствует к Годжо Сатору.