Письма в топке

Одна из странных вещей в их отношениях — это было написание мыслей и событий на бумагу черной ручкой. Каждый поздний вечер, проводимые Осаму и Накахарой вместе был за импровизированным письмом в будущее к ним же. Парни сидели на маленьком диване перед камином в их прошлом доме. Под треск огонька каждый выводил на лист свои мысли и размышления о жизни, которую мир подарил им. Казалось, что счастью не виден свой конец. Казалось, что их совместное счастье вечное… Это длилось год, два, три: уже пять лет, как парни вместе сидят на привычном багряно-красном диване и пишут свою историю. Но всему приходит смерть, как и чувствам, и любви, и счастью. Оно умерло внезапно, не дотянув три дня до шести лет. Больше никаких теплых посиделок перед огнем, лишь звуки вьюги за окном да зимние метели. Верить в это не хотелось. Уже минуло десять месяцев, как Накахара не видел своего близкого человечка в бинтах по самую шею. Он ушёл бесследно тем утро, не сказав никому ни слова. Тогда всё пропало и окунулось в рутинную жизнь, а возможно и вовсе в глухую, тёмную пропасть. Утром — поход на работу. Поздним вечером, иногда ночью, — возвращения в пустой дом и приготовление себе ужина. Груда несчастных писем пылилась в шкафчике неподалеку от камина. Эти листки занимали весь шкаф, все семь полок, но выкинуть материальные воспоминания Чуе было непосильной задачей, слишком много чувств и времени в это вложено. Он не мог выкинуть то, что причиняло ему боль и из-за этого становилось ещё тяжелее. Ни разу за это время не было прочитано ни одной строчки. Накахаре хотелось верить, что Осаму объявится на пороге, а потом они вместе достанут письма, сдуют пыль и прочтут заново друг другу по абзацам. Но надежды было всё меньше. Она иссякла полностью, когда в мафии выяснилось, что Осаму Дадзай предал всё, чем он жил раньше и вступил на сторону полиции. Чувства были неописуемые: обида, гнев, боль. Слёз он не смел показывать в рабочее время, да и его коллеги не могли бы представить Накахару в слезах. Дожить до вечера, где ты можешь вернуться домой и устроить себе часовые всхлипы было трудно, но он справился. Этим вечером парень не готовил себе ужин, а ночью не смыкал глаз со шкафчика с письмами. Ему хотелось всё пережить заново, открыв эти ящики, но он не решался. Боялся. Но люди ведь рано или поздно преодолевают свои страхи и следуют дальше. Чуя решился, что прочтет в последний раз эти письма прошлого и уничтожит их, как и свои чувства. … В руках оказалась одна из последних историй, которую парни написали за неделю до разлуки. Она была вовсе не весёлая, а даже грустная и мрачная. Этот случай повествовал Накахара от своего лица в глубокой тревожности: «Сегодня 22 ноября Х года. Дадзай вновь взялся за старое и искалечил себя в ванной комнате этой ночью. Я вернулся домой только наутро, ведь дел в мафии было по горло, когда мой любимый напарник брал больничный и заболевал из-за своей глупости. Никто меня не встречал с работы, а в ванной горел тёплый свет. Были мысли, что Осаму решил принять ванную, поэтому я терпеливо ждал в нашей маленькой спальне. Время шло, уже за час перевалило. Началось беспокойство, и я взломал тот чертовый замок на проклятой двери. К беспокойству добавился страх от такой картины: любимый человек лежал в ванной с кровью на запястьях и ногах, а лезвие упало за бортик на кафельный бежевый пол. Всё было предельно ясно. Тот взялся за старые попытки убить себя и причинить себе боль, но я не понимал одного: — ПО-ЧЕ-МУ? Я помогал ему забыть об этом, хоть немного радоваться жизни и это даже получалось, но что же случилось сейчас? Той ночью я сильно перепугался, вызвал скорую. Дадзая увезли с мигалками и со мной в придачу. Вернулся домой к десяти утра на нервах и один. Осаму остался наблюдаться у врачей, но было сказано, что жить будет. Утро было сумасшедшим, а весь день я был в тревоге. Сейчас, когда я пишу, уже почти полночь этого несчастного дня. Руки бывают затрясутся и успокоить себя не могу. Мне остается лишь дождаться, когда выпишут это солнышко и оно вернется в наш дом. Постараюсь разобраться в ситуации и оказать еще больше поддержки, чем было ранее…» Гладенькие ладошки сжимали бумагу, а глаза бегали, перечитывая всё по три раза. В голубых стекляшках, будто бы на кинопленке, всё крутилось. Без слез тут не обошлось, но это были лишь остатки от солёного потопа. — Раньше я называл тебя солнышком, но если бы знал, что ты так поступишь со мной и всеми остальными… — это уже был шепот ненависти. Говорить парень не мог, ведь из-за слёз в горле образовался неприятный комок. Прочитанные листки небрежно летели на пол около камина. Их смерть всё ближе подкрадывается к ним, как и гибель чувств рыжеволосого парня. Следующему письму пришлось подождать, пока Накахара отведет взгляд от огня и возьмет его в руки. На этих пожелтевших листах хранились очень давние воспоминания с первого Нового года в этом доме: «Суеты у нас было слишком много. Мы хотели провести этот праздник в уютной атмосфере, но дом был новый, поэтому не было ни елки, ни праздничной посуды… Только старые украшения с прошлой квартирки, но и они не внушали доверия в своей практичности. Дом был приобретен за два месяца до Нового года. Мы с Чуей были слишком заняты переездом и обживанием этого немаленького райского уголка. Естественно, праздничного настроения не было — только бег между работой и перевозкой вещей. Когда переезд был окончен, то оставалась лишь неделя от этого года. … Не находили мы красивую и бюджетную елку уже третий день. Всё раскупили и осталось или дорогое, или ужасное на вид. Мы уже устали считать сколько раз хотели сдаться, паниковали и решали вовсе не отмечать… Дадзай тут очень хотел написать, что мы всё-таки нашли ту самую зеленую красавицу, но нет. Отпраздновали с гирляндами на стенах и маленькой настольной елкой, а не двухметровой, как хотели. «Всё-таки главное, что мы вместе сидим за этим столиком, а не эти елки с украшениями. Не прав ли я?», — этой фразой он меня приободрил в новогоднюю ночь, а позже мы пошли запускать салюты и смотреть чужие. Надеюсь, что тут я не допустил грубых ошибок, ведь дописываю один наутро, пока Осаму спит. Ночка выдалась веселой, а голова сейчас так трещит от тех бутылок вина…» — Нет, ты, то есть я три года назад, не допустил ошибок, — вслух убитым голосом произнес парень и еле заметно усмехнулся. Упоминание об алкоголе на этих строчках заставили Чую подняться с дивана и пойти за остатками вина в холодильнике, которые стояли там уже месяца два. Потреблял парень алкоголь довольно редко, поэтому организм быстро опьянел от пары бокалов. Да и плохое моральное состояние помогло. В таком виде над следующими историями об их прошлой совместной жизни Чуя чуть ли не впадал в истерики. Этой ночью он прожил большинство моментов заново: случаи на работе, в общественных местах, неудачи в новых совместных занятиях. Парень мог жить этим вечно, но утро подкралось со спины незамеченным. Он уже выпал из этого мира в свои мысли, где был счастлив до безумия. Привёл в чувства только громкий будильник, который был заведен по будням в шесть тридцать утра. Чуя вздрогнул и нервно, выронив листы бумаги из рук, отключил его. Бессонная ночь, красные от слез глаза, тошнота после вина и разбросанные на полу письма, — это всё, что у него было. От такой ночи кровообращение будто бы застыло. Жуткий холод разбежался по телу, ведь в камине осталось только пару мелких огоньков, которые вот-вот потухнут. … Через минут двадцать в новые языки пламени полетели все письма в два захода. Теперь горит огонь, но не надежда в сердце рыжеволосого парня. — Прощай, — тихо проговорил Чуя и со слезами на глазах наблюдал за разгорающемся огнём. Почерк родного человека сгорал быстро, в отличие от горьких воспоминаний. На улице дубак. Метель. Улица медленно становится всё светлее и светлее, но пасмурность погоды не дает солнцу пробиться и немного обогреть холодную землю. Человек в пальто с перебинтованным телом двигался по асфальту и замер, смотря на свой прошлый родной уголок. Он знал все комнаты и предметы в этом кирпичном доме со светло-серой крышей, ведь сам всё расставлял. Но этот человек больше никогда не вернется туда. Он развернулся в сторону другой улицы и зашагал прочь в снежную бурю…